— Зачем? Вас не хватило даже на извинения.
— Что толку извиняться? Я же понимаю, что это простить нельзя. А милосердие мне не нужно. Я не этой мерой мерил. А отвечать не боюсь. Я всегда брал на себя ответственность. Ну, моя вина. Что мне кулаком себя в грудь ударить? Поможет?
Я пожала плечами.
Он помолчал, потом встал из-за стола.
— Хельга, я понял, как мне попросить у вас прощения.
Открыл ящик, вынул мой нож и подал мне рукоятью.
— Берите.
— Зачем?
— Ну, вы же хотели меня убить.
Я взглянула на него удивленно. Холодная рукоятка легла в ладонь.
Он сел напротив.
— Ну? Я не бегу.
Я покрепче сжала нож, встала, обошла стол.
Он не шелохнулся.
Я видела каждую деталь. Ворот рубахи под прядями светлых волос, широкие плечи, спина, ничем не защищенная, кроме тонкого хлопка. И там под тканью, кожей, мышцами бьется его сердце. У него же должно быть сердце!
— Да вы не медлите, Хельга, — сказал он. — Не бойтесь. Вас поймут. Вас все поймут. В ПЦ загонят, конечно. Но ненадолго. А может и в ОПЦ. Это вообще шоколад. Вы только сдавайтесь сразу. Это лучше всего. Не бегайте. А то полицейские могут стать неадекватны.
Он говорил настолько спокойно, что это ужасало. У меня задрожала рука.
— А я устал с этим жить, — наконец, сказал он.
Я выронила нож и расплакалась.
Он встал, усадил меня на свое место.
— Трудно убить человека. Особенно, когда лицом к лицу. После знакомства и беседы. Дистанционно легче… я сейчас принесу воды.
Потом я с трудом пила, заставляя себя глотать. Меня трясло.
— Вам далеко лететь? — спросил он. — Вас проводить?
— Нет, — прошептала я.
— Ну, пойдемте, — сказал он.
И мы вышли в сад под черное, усеянное звездами небо.
Воздух был холоден и влажен, и пах глицинией. Мне стало легче. Кажется, я даже перестала всхлипывать.
Он открыл калитку, и у меня подкосились ноги. На улице стоял полицейский миниплан, и прямо к нам шли люди в форме и один в штатском — впереди, щуплый и невысокий.
— Добрый вечер, Евгений Львович, — сказал Анри Вальдо. — Что случилось?
— Это у тебя, что случилось? — сказал щуплый. — Адреналин как перед казнью и на мои вызовы не отвечаешь.
— Все в совершенном порядке, — сказал Анри.
— Что у тебя с рукой?
— А что?
— Что? Весь рукав в крови.
— А! Поцарапался чуть-чуть. Даже не заметил.
— Девушка, почему плачет?
— Это между нами.
— Он вас обидел? — спросил меня Евгений Львович.
Я помотала головой. Молча, понимая, что, если скажу что-то вслух — тут же расплачусь.
— Точно нет?
Я кивнула.
— Ладно, — вздохнул он. — А Анри пойдет с нами.
Он пожал плечами.
— Как скажете, Евгений Львович.
Я пошла прочь. Потом оглянулась и увидела, как его усаживают в миниплан.
Меня задержали утром. Часов в шесть. В гостинице.
В тот же день предъявили обвинение в покушении на убийство.
Добровольно Анри ничего не рассказывал, но его допросили под биопрограмером, куда в тот же день положили и меня. Впрочем, я ничего и не пыталась скрыть.
На суде он сказал, что не имеет ко мне никаких претензий и вообще не понимает, за что меня судят.
Меня отправили на три месяца в ОПЦ. Не скажу, что это шоколад, но терпимо.
И там я поняла, насколько меняет психокоррекция. Хотя, наверное, я поняла это раньше, у него на кухне, когда не смогла его убить. Он был другим. Не тем человеком, что дерзил прокурору на суде и нагло и зло высмеивал судей. Он не был убийцей. Убийцы так себя не ведут.
И я смогла его простить».
Анри Вальдо выступал в Народном Собрании на следующий день. Я подивился тому, что у Народного Собрания есть здание, то есть НС — не только портал в Сети. Отец вышел из миниплана у строения по архитектуре напоминающего суд, тоже с колоннами и высокими окнами.
Я не пожалел времени и смотрел видеозапись.
Он взошел на сцену в высоком зале и встал к трибуне.
«Господа, — сказал он. — Вы удивитесь, но я очень рад, что мою судьбу решает народ. Я всегда хотел, чтобы народ был высшей инстанцией в государстве — сам народ без всяких посредников вроде избранных представителей, правильность избрания которых всегда сомнительна. Конечно, мне бы тогда хотелось, чтобы это был народ Тессы. Он и сейчас ко мне более милосерден. На Тессе меня готовы простить 60 процентов граждан, на всех трех планетах — только 30. И меньше всего на Кратосе. Но я давно не отделяю народ Тессы от двух других народов империи, я тессианец, конечно, но я рад, что мы вместе.