Отец замолчал и так и стоял на трибуне, и лицо его было серым, как у мертвеца. А я смотрел на окошечко с цифрами предварительного голосования: колонка сторонников смертной казни стремительно росла.
Наконец, молчание было нарушено.
— Значит, император знает? — спросили отца.
— Знает, конечно.
— Он отказал вам в прощении, и вы говорите, что его власть вас вполне устраивает?
— На его месте я бы поступил также.
— И вы пришли просить милости у Народного Собрания?
— Слушания инициировал не я. Если вы помните, это госпожа Ромеева. Думаю, она добрая женщина и хотела, как лучше. А я ни о чем не прошу. Тем более о милости. Как решите — так и будет.
Столбик сторонников исполнения приговора подобрался к пятидесяти процентам, замер и даже опустился чуть вниз. Я перевел дух. Вряд ли ситуация ухудшится, самое страшное уже сказано.
Выступление императора
Было около одиннадцати. Я снял кольцо и положил на тумбочку. Начал было раздеваться, но в дверь позвонили. На пороге стоял Олег Яковлевич.
— Можно? — спросил он.
Я кивнул.
— Заходите.
Я сел на кровать, Старицын — на стул рядом — свое обычное место.
— Артур, — сказал он. — Вы не расстраивайтесь из-за вашего отца. Никакой казни не будет, конечно. Почти пятьдесят процентов — это много, но еще Леонид Аркадьевич не выступал. Даже если Народное Собрание решит привести приговор в исполнение, император наложит вето, я в этом абсолютно уверен. И Саша не выступал, а к нему прислушиваются.
Я не сразу понял, что Саша — это Нагорный.
— А что скажет Александр Анатольевич? — спросил я. — Вы же его хорошо знаете.
— Саша — принципиальный противник смертной казни.
— Да? А он говорил, что это Леонид Аркадьевич отправляет воров в ПЦ, а он бы расстреливал.
— Вы его больше слушайте. Это у него полемический прием, фигура речи. Не более. Так что успокойтесь и ложитесь спать. Психокоррекция практически закончена. Биопрограммер ночью поработает, но это буквально последние штрихи.
На следующее утро за завтраком точно также меня подбадривали Вовка с Махлиным. Илья особенно. Поскольку вообще сиял.
— Тебе что урезали срок в два раза? — спросил я.
— Нет, пока. Но меня на работу берут. В частную клинику по программе реабилитации. Правда, ассистентом. Ну, да ладно.
— А что за программа реабилитации?
— А у них налоговые льготы, если они берут человека после курса психокоррекции. Так что меня взяли ради налоговых льгот. Ну, постараюсь, чтобы они об этом не пожалели. С понедельника выхожу. Правда, ночевать пока здесь. Но мой психолог говорит, что, если все пойдет хорошо, отпустит на месяц раньше.
— Удачи, — сказал я.
Я вернулся в свою комнату. Бешено хотелось выйти в Сеть, но сейчас должен был начаться сеанс, и я снял кольцо, чтобы не соблазняться.
Долго мучиться не пришлось, Старицын был как всегда пунктуален.
— У нас сегодня очень короткий последний сеанс, — сказал он. — Буквально полчаса.
Я лег и ничего не почувствовал. Даже голова не кружилась.
Я закрыл глаза. Что он меня усыпит?
Спросил:
— Биопрограммер работает?
— Ну, конечно. Просто лежите, от вас ничего не требуется. Все пути известны, нейронная карта известна, все автоматически произойдет. Мы с вами почти две недели рисовали вашими нейронными связями некий эпюр. Что-то добавляли, что-то убирали. Сегодня картинка станет объемной и оживет.
— Интригует, — сказал я, — но я ничего не чувствую.
— Почувствуете. Потерпите.
Что там делают моды в моей голове? Я дивился собственному спокойствию. Я уже давно не паниковал ни перед, ни во время сеансов, но теперь было ощущение абсолютной правильности происходящего.
— Все хорошо? — спросил Старицын. — Голова не кружится?
— Нет.
— Давайте вернемся немного назад, вспомните тот день, те события, которые привели вас сюда. Просто вспомните. Не надо ничего говорить.
Весна. Дом Олейникова. Запах цветов и вина. Прошло меньше трех месяцев. А кажется, годы. Вот я поднимаюсь по лестнице, беру с подноса бокал, болтаю с экстравагантным поэтом, он представляет мне Кривина, я узнаю его… Дальнейшее некрасиво, излишне, просто отвратительно, я унизил не его, а себя. Мне стало остро стыдно, ком застрял в горле, к глазам подступили слезы.