Она закрывает не только окно, но и ставни. Ее вечерним и утренним «концертам» пришел конец. И она искренне верит в то, что это из-за подступающих все ближе холодов. Что дело совсем не в том, что после того как она устраивала их не только для себя, слушать музыку в одиночестве грустно и глупо. Ведь пока она вспоминает этого… Бена, все очарование момента будет неминуемо разрушаться.
Патефон покоится на тумбе в глубине комнаты, закрытый и притихший — как сундук с сокровищами или ящик Пандоры, — и упрекает ее своим молчанием. «Как ты могла позволить одной неудаче заставить меня замолчать? Как так легко сдалась перед лицом невзгод? Ведь я всегда пел, даже когда ты плакала?»
Но она не плачет. Ей просто не хочется улыбаться.
Рей собирается развеять это наваждение. Ей нужно тепло!
Она включает обогреватели на полную мощность. Наверное, ей придется об этом пожалеть, когда придет счет за квартиру. Но сейчас ей нужно все тепло, на которое она может рассчитывать.
Ее ждет поздний ужин, и Рей варит себе к нему глинтвейн.
Патефон она тоже приглашает присоединиться — несет его на кухню и водружает на сервант. Запись на пластинке уж больно старая и звучит тихо, но это и неплохо.
Все горячее, и дымится на столе. От тарелки с тушеными овощами валит пар, над стаканом с красным напитком он вьется.
И последнее — она гасит свет во всей мансарде и зажигает в хрустальном, принявшем форму совы подсвечнике длинную витую свечу. Вот теперь у нее есть огонь.
За маленьким столом ей одной не тесно. Пока Рей ест, через раз обжигаясь, и зачарованно смотрит на танцующее от сквозняка пламя, ей мечтается, что так она могла бы ужинать с Беном. Она хорошо запомнила его голос, низкий, плавный. Он бы говорил ей что-то по ту сторону свечи, рассказывал бы невероятные вещи, о которых она ничего не знает, или просто вспоминал, как прошел день. Наверное, ей бы и музыка не понадобилась.
Но вскоре очарование развеивается. Ее тарелка и стакан пустеют, а тени на неровных стенах пляшут, словно взывают к ней.
И сама свеча перестает казаться ей символом уюта. Скорее, напротив: язычок пламени бьется как живой, извивается, покачивается. Предостерегает? Дразнит? Ворожит?
Рей обводит взволнованным взглядом кухню. Она одна, и перед ней свеча, будто для гадания, и на нее из каждого угла мансарды щерится тень.
Она подхватывается, опрокинув стул, и быстрее торопится к выключателю. Тот щелкает и лампочка с короткой яркой вспышкой и громким хлопком перегорает. Проклятье!
С сердцем бьющимся в силках ее страха, будто пойманная птица, она торопится в гостиную, сшибает по пути кованую подставку для зонтика, больно ушибая колено, и находит там выключатель.
Благословенный свет тут же возвращает ее жилищу прежние очертания, прогоняя морок.
Но другое теперь бросается ей в глаза. Все, что так любовно было собрано ею, все, что составляет ее радость и отдохновение, вдруг выглядит безжизненным. Как вещи в музеях и на выставках: на них смотрят, их изучают, ими восхищаются, но жизни в них нет.
И ее дом, он тоже напоминает ей в это мгновение музей. Милую, своеобразную лавочку, выставившую на обозрение чудесные подержанные вещи. Но не жилую.
Рей спешит включить телевизор. Пусть говорит глупости, пусть показывает что угодно, лишь бы не слышать собственного внутреннего голоса.
Будничный тон ведущего вечерних новостей успокаивает. Рей идет на кухню, выключает патефон, гасит свечу. А потом, оставив свет в гостиной и телевизор включенными, отправляется в свою маленькую спальню.
Осень сменяет тональность, обращая цвета в блеклое подобие собственного очарования, тепло — в стужу, парящее над городом вдохновение — в опустошение.
Рей мерзнет. Дома и на работе ей не хватает тепла. Она кутается в самые теплые свитера, пьет обжигающе горячий чай, жмется к обогревателям, но холод все равно находит как ее достать. В мансарде он тянется к ней тонкими призрачными пальцами сквозняка, на работе ловит в свои объятья всякий раз, как отворяется дверь.
Она не знает, не помнит, как переживала прошлые зимы.
Вечером Рей возвращается домой, продрогнув под тонким шерстяным пальто. Ветер срывает с деревьев уже изрядно поредевшую листву, раскачивает провода, гремит где-то в глубине двора железной решеткой, пакостно ворошит мусор в урне неподалеку, пытается пробраться ей за воротник.
Над дверью ее парадной горит фонарь, приглашая ее поскорее нырнуть внутрь, избавляясь от этого назойливого внимания.
Рей торопится дернуть за ручку, но останавливается, когда перед глазами обнаруживается бумажный лист, приколотый к двери и принятый ею за объявление кого-то из соседей.