Она показывает ему написанное, Бен лишь хмыкает и кивает, но сам будто расслабляется под ней, с удобством вытягивая ноги и съезжая чуть ниже по подушке.
— Тогда останься сегодня в постели, — просит он уже веселее. — Со мной.
Рей беззвучно смеется, фыркая носом.
Мир сузился до ее спальни. До разворошенной постели и квадрата осеннего неба, виднеющегося сквозь окно.
Нет ничего за пределами этих стен.
Они завтракали — в кровати, ласкали друг друга — в кровати, дремали — в кровати, он шептал ей слова любви — в кровати, она писала ему глупости — в кровати. Никто из них так и не оделся, не натянул даже нижнего белья.
Его пальцы пахнут ею, его губы, его кожа, даже его волосы. У него на висках выступают маленькие капельки пота, у нее — в ложбинке на спине; он слизывает их, и соленое оказывается сладким.
К вечеру они лежат посреди смятого постельного белья, исписанных ею клочков бумаги и их общего запаха пота, дышать которым для Бена так просто и естественно.
— Я пробуду в стране еще совсем недолго, — решается произнести он вслух.
Рей поворачивает голову к нему, ее глаза без притворства смотрят с пониманием и грустью, но не с печалью. Она кивает утвердительно, и даже без слов и надписей он понимает произнесенное безмолвно «Я понимаю».
Бен прикусывает губу изнутри. Нет. Сегодня он не даст волю ни здравым рассуждениям, ни призрачным надеждам. Пусть хотя бы один день не будет ими омрачен.
Тем временем Рей находит еще один отрывок бумажного листа и царапает затупившимся карандашом:
«Я рада, что сегодня ты здесь. Где бы ты ни был завтра».
Он читает ее ответ, и сердце щемит: и от горького для него привкуса этих слов, и от того, с какой поразительной, пронзительной легкостью принимает она происходящее с ними. Рей улыбается ему так, как может только она, ослепительно ярко и белозубо, и у уголков ее губ начинают играть ямочки.
Они ужинают в постели. Тарелки покоятся у них на коленях; кружки, стакан с салфетками и корзинка с хлебом расставлены на тумбочках. Рей играется со спагетти, с шумом всасывая их, марая подбородок сливочным соусом, и Бен не удерживается от того, чтобы стереть тот с ее кожи поцелуем, неизбежно добираясь до губ, чтобы почувствовать, каково это — делить вкус пищи на двоих.
Они засыпают ни поздно, ни рано, так ни разу за день и не покинув надолго свое ложе, но при этом невероятно вымотанные.
Начало конца
— Я вернусь вечером? — спрашивает Бен, когда она уже заканчивает одеваться.
«Да! Да, конечно!»
Рей торопится кивнуть и запечатлеть поцелуй согласия на ставших такими знакомыми губах.
Бен возвращается к себе. Вернее, к Хаксу.
Он провел у Рей всего сутки, но кажется, будто между сегодняшним днем и позавчерашним пролегла целая пропасть, в которую канули даже не месяцы — годы.
Он уходил одним человеком, а возвращается другим. Внутри него словно что-то окрепло.
Там, где прежде была сосущая пустота, теперь прорастало, цепляясь нежными, но цепкими цветущими побегами за потрескавшуюся, будто иссохшая глина, изнанку его души, такое сладкое и в то же время тревожное чувство, которое касалось его своим мимолетным присутствием только в пору ранней юности, когда все еще было так остро, так ново.
Но сегодня это чувство другое. Его не сорвет первым ураганом, его не вытопчет небрежной поступью времени, его не выкорчевать: хоть побеги тонки и мягки, корни проросли так глубоко, что, даже если попытаться вырвать их, что-то непременно останется во влажной глубине и неизменно прорастет вновь с новой силой, сведя на нет все тщетные, глупые усилия.
Бен узнает это чувство и не сопротивляется. Не хочет, не видит в этом смысла. Напротив, он с исступленной радостью, на грани безумства, насаживает свое трепещущее сердце на этот стальной шип, наслаждаясь сладостной пыткой.
Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким беззаботным. Заходит в квартиру, кидает ключи на столик в прихожей, идет на кухню, рыщет в холодильнике, готовит с легким сердцем и здоровым чувством голода, завтракает, наблюдая вполглаза за глупым, но веселым ситкомом по одному из каналов Хаксового кабельного.
Где все те невзгоды, что буквально душили его еще несколько дней назад? Где снедавшая его тревога? Где злость на самого себя и на весь мир? Где, в конце концов, страх и растерянность, которые он прятал так глубоко, что едва ли сам мог дать себе в них отчет, но которые подтачивали его душевное равновесие не хуже копящегося в нем на манер газа в шахте гнева?