Именно поэтому Примо Падреле, как это уже известно из предыдущей главы, с усилием приподнялся из своего кресла, оперся ладонями о письменный стол, несколько подался вперед и, вперив свой очень серьезный и спокойный взор в глаза все еще продолжавшего улыбаться Аврелия Падреле, спросил:
– Скажите, пожалуйста, друг мой, куда вы девали моего несчастного брата Аврелия?
Глава двадцать вторая,
содержащая неоспоримые доказательства мягкосердечия Примо Падреле и прямодушия Огастеса Карба
До Аврелия не сразу дошел смысл фразы, произнесенной его братом. Он хитро подмигнул господину Примо и стал искать на его каменном лице хоть тень ответной улыбки. Но ответной улыбки не последовало, глава фирмы смотрел на него, как смотрит на преступника следователь, захвативший его врасплох.
– Позволь, позволь! – сказал тогда Аврелий, опешив. – Ты меня спрашиваешь, куда я девал себя?
– Моего брата Аврелия, – поправил его Примо Падреле.
– Так ведь я и есть твой брат Аврелий, дурья твоя голова! – вспылил Падреле-младший. – Я же тебе об этом битый час твержу!
– Согласитесь, – спокойно заметил ему Примо Падреле, – что твердить можно о чем угодно и сколько угодно. Я могу твердить, что я святой Франциск Ассизский. Самый доверчивый человек все же потребовал бы доказательств.
– А шрам на пальце? А родимое пятно?
– Медицина делает сейчас чудеса. Особенно, если в качестве приза предвидится половина богатства банкирского дома «Братья Падреле».
– Вот уж никогда не думал, что ты такой наивный человек! – воскликнул Аврелий. – Садись и расспрашивай меня. Я отвечу тебе на любой вопрос, касающийся твоей жизни, моей жизни! Хочешь, пройдем по дому – и я тебе расскажу о каждой комнате и о каждом слуге такие детали, которые может знать только человек, проживший всю жизнь в нашей семье…
– Например, лакей… – холодно добавил Примо Падреле. – А лакей может рассказать и, очевидно, рассказал всю подноготную о жизни моей семьи людям, которые в этом заинтересованы. Конечно, за достаточно приличные деньги…
У Аврелия потемнело в глазах. Только сейчас наконец до него дошел весь ужас его положения. То, что говорил Примо, было логично, обоснованно и беспощадно, как смертный приговор.
Примо Падреле между тем задумчиво продолжал:
– Признаться, я не сразу понял, что удерживает меня от того, чтобы позвонить в полицию и попросить арестовать вас…
– Вот-вот, – воскликнул Аврелий, побагровев от возмущения. – Пускай меня арестуют как мошенника!
– А вдруг, – продолжал Примо Падреле, как бы размышляя вслух, – а вдруг вы действительно мой брат? А я вас засажу в тюрьму. Боже мой! Глава банкирского дома «Братья Падреле» засадил собственного брата и полноправного совладельца фирмы в тюрьму! И по какому поводу? По обвинению в мошенничестве! Ведь это позор на весь мир! Нет, я должен тысячу и тысячу раз проверить прежде, нежели решусь на такой шаг! Я не могу, наконец, позволить полицейским чиновникам и газетчикам трепать на всех перекрестках имя моего любимого и глубоко несчастного брата…
– Придумал! – подскочил от радостного возбуждения Аврелий. – Позови сюда Огастеса. Мы с ним исколесили весь мир. Тут уже никакой лакей не поможет. Я расскажу такие подробности, какие могут быть известны только мне да ему.
– Вы говорите об Огастесе Карбе, секретаре моего брата? – спросил Примо Падреле.
– Да, я говорю о моем секретаре, черт возьми! – вспылил Аврелий. – Том самом, о котором ты мне говорил, что он слишком похож на ангела, чтобы быть порядочным человеком.
– Боже мой, как болтлив все-таки мой дорогой братец! – возвел глаза к потолку Примо Падреле. – Слова, сказанные ему наедине, стали достоянием посторонних людей!.. Хорошо, позовем Огастеса Карба.
Преданный секретарь уже давно вертелся в приемной. Он тотчас же появился в кабинете, счастливый, жизнерадостный, полный веселой готовности служить, которая переполняет личных секретарей, уверенных в благосклонности своих хозяев. Он очень многого ждал от необычайного свидания братьев Падреле. К тому же у него в кармане пиджака лежала заветная записка доктора Попфа. Завтра, когда этому неизвестному доктору будут телеграфно переведены его сто тысяч, он наконец узнает фамилию и адрес. Тогда можно будет, отпросившись на денек-другой, съездить к нему и предъявить его записку. Записка содержит неопровержимое доказательство того, что доктор позволял себе производить опыты над людьми, и доктор будет круглым дураком, если не согласится в обмен на злосчастную записку вручить Огастесу Карбу половину своего гонорара.