Однако, когда глаза его привыкли к ночной мгле, царившей на улице, Попф убедился, что это далеко не обычные капюшоны. Скорее всего, это были мешки с прорезями для глаз.
Попф пытался было убедить себя, что все это происходит с ним не наяву, а во сне. Но стук возобновился. На сей раз он был настойчивее.
– Кто там? – спросил Попф, распахнув окно.
– Откройте! – ответил ему снизу незнакомый голос.
– Кто вы такие? – спросил Попф.
– Откройте! – повторил снизу тот же голос. – Не заставляйте нас взламывать дверь!
– Кто вы такие? – снова спросил Попф, чувствуя, как его охватывает отвратительная мелкая дрожь. – Почему вы не говорите, кто вы такие?
Вместо ответа он услышал треск двери, на которую навалилось несколько человек.
Тогда он подбежал к телефону, схватил трубку:
– Полиция? Алло, это полиция?
– Вы не ошиблись, сударь, – откликнулся на другом конце провода вежливый голос. – Это действительно полиция. С кем имею честь?
– Это говорит доктор Попф…
– Добрый вечер, доктор! Как вы поживаете, доктор?
– Благодарю вас… Ко мне в дом сейчас ломятся какие-то люди…
– Какие люди, доктор?
– Какие-то люди… со странными капюшонами…
– Ах, со странными капюшонами? А умнее ты, болван, ничего не мог придумать? Вот я тебе покажу, проклятый мальчишка, как издеваться над полицией!.. Шестой раз за сегодняшнее дежурство такой идиотский розыгрыш!
– Боже мой! Но это действительно говорит доктор Попф!..
Однако рассерженный дежурный инспектор, которого и в самом деле пять раз за сегодняшнее дежурство поднимали насмех ложными вызовами (это было излюбленнейшее развлечение местного юношества), уже не слушал Попфа. Попф швырнул трубку и бросился к шкафу. Он хотел забаррикадировать им вход в комнату, но не успел. Дверь хрустнула, зазвенели и посыпались стекла, и в спальню ввалилось десятка полтора вполне прилично одетых мужчин. На головах у них были джутовые мешки с наспех прорезанными дырками для глаз.
– Что вам нужно? Кто вы такие? – крикнул Попф, пятясь к окну. – Как вы смеете врываться в чужой дом?
– Сейчас мы тебе, голубчик, все растолкуем, – ласково ответил высоченный мужчина в лаковых туфлях и нанес Попфу сильный удар в нижнюю челюсть.
Попф без чувств рухнул на пол…
Судя по тому, что за этим последовало, план налета был разработан достаточно тщательно.
Четыре человека немедленно проследовали в лабораторию, и в несколько минут все бутыли и ампулы с «эликсиром Береники» превратились в груду битого стекла. Драгоценная жидкость клейкими ручейками растеклась по полу, заваленному осколками и изуродованной аппаратурой.
Два человека черным ходом выскочили во двор, прикончили в хлеву необыкновенных докторских питомцев с быстротой и точностью, которая сделала бы честь любому опытному мяснику. Трое других, связав все еще не пришедшего в сознание Попфа, снесли его вниз и бросили в одну из машин.
Участник налета, державшийся несколько в стороне от остальных, воспользовался суетой, царившей в доме, для того, чтобы рассовать по карманам своего плаща несколько флаконов эликсира. Затем он перешел в кабинет Попфа и стал рыться в бумагах. Впрочем, особенно долго ему искать не пришлось. Почти сразу он наткнулся на пять толстых папок, аккуратно перевязал их бечевкой и спрятал у себя под плащом.
Убедившись, что больше ничего интересного ему не найти, налетчик облегченно вздохнул, спустился вниз, сел в машину и, завернув в гостиницу ровно на столько времени, сколько нужно было, чтобы взять чемодан и рассчитаться с портье, укатил на вокзал.
Так, поездом, отходившим из Бакбука в двенадцатом часу ночи, отбыл в Город Больших Жаб, к постоянному месту работы, Синдирак Цфардейа. Ему было немножко не по себе: впервые за свою многолетнюю службу в «Тормозе» он совершил действия, уголовно наказуемые. Но он знал, что все это сойдет благополучно. В сущности, ведь он только выполнял предписания того, кто подчинялся во всей Аржантейе лишь одному человеку – господину Примо Падреле. И вообще, когда дело идет о самом большом бизнесе XX века, некоторое количество пролитой крови и кое-какие другие упущения против законности становятся лишь малоприметной мелочью, на которую приличные деловые люди не обращают никакого внимания.