– Мужики, никому не хочется плюнуть на Шею? – предлагает Язва, чья голова в числе прочих склонилась над лазом в подвал.
Шея вылезает первым и выходит на улицу. За ним появляется Хасан, спрашивает глазами: «Ушел?» – и вытаскивает наверх мешок с сушеными фруктами.
Через пару минут вываливаем на улицы, у всех полны рты орехов и прочих вкусностей. Присаживаемся во дворике покурить. Появляется Семеныч с парой ребят.
– Как дела?
– Курим вот.
– Ничего не брали?
– Ты ж сказал, Семеныч!
Молчим, Семеныч смотрит на дома.
– Чего ешь-то? – спрашивает у Язвы.
– Да вот, орешки.
Семеныч подставляет широкую красивую ладонь с четкими линиями судьбы. Язва щедро отсыпает даров Востока. Все иронично смотрят на Куцего. Тот жует, потом на мгновение прекращает шевелить челюстями:
– Чего уставились?
– Ничего, – пожимает плечами тот, на ком остановил взгляд Куцый. Все начинают смотреть по сторонам.
Через десять минут оцепляем первые «хрущевки». Находим место наблюдателям и снайперу, чтобы смотрели за окнами, проверяем связь и вперед.
Первый подъезд, первая дверь. Стучим... Тишина. Шея бьет ногой, дверь слетает, как картонная.
Ходим по квартире, будто только что ее купили, – новые наглые хозяева. Везде пусто. На полу валяются какие-то лоскуты. В зале на желтых обоях написано: «Руские – свиньи». «Русские» с одним «с».
В следующей квартире открывает дверь женщина. Напугана... или, скорей, изображает, что напугана. В квартире еще одна женщина, по лицу угадываю, что младшая сестра открывшей. Обе говорят без умолку – они не при чем, мужья уехали с детьми в Россию, а они сторожат квартиры... Через минуту все перестают их слушать. Разве что Саня Скворец смотрит на них с изумлением. Чувствую, что ему хочется успокоить их, сказать, что все будет хорошо. Только он стесняется. Нас, остолопов.
Шея деловито лазает по шкафам на кухне.
Амалиев, доселе стоявший у входа, бочком входит и начинает поднимать крышки кастрюль на плите. В кастрюлях суп и каша. Скворец, пошлявшийся по залу, хватает семейный альбом, лежащий за стеклом объемного серванта.
Одна из женщин почему-то начинает плакать.
Скворец ежесекундно поднимает на нее глаза и, не глядя, листает альбом.
– Ну-ка, стой! – тормозит бездумное движение его пальцев Язва. – Отлистни-ка страничку!
Парни быстренько сходятся, чтоб посмотреть на заинтересовавшую Язву фотку.
На поляроидной карточке изображена та из сестер, что плачет, – в обнимку с каким-то бородатым парнем. Может, муж, может, брат, может, дружок. На плече у него висит «калаш». Морда наглая, ухмыляется.
– Кто это? – спрашивает Гриша.
Женщина начинает плакать еще громче.
Шея берет тетку за локоть и уводит ее в ванную.
Старшая сестра рвется было за ней, но ее аккуратно усаживают на стул, она делает еще одну нервозную попытку подняться и получает звонкий удар ладонью по лбу.
Скворец в каком-то мандраже начинает открывать двери шкафа. Последняя дверь не сразу поддается, Саня дергает сильнее, и на него вываливается из шкафа человек. Кто-то из наших сдуру щелкает затвором, хотя стрелять явно не в кого: выпавший из шкафа оказывается стариком лет шестидесяти.
Его обыскивают, хотя сразу видно, что в обвисших штанах на резинке и до пупа расстегнутой грязно-белой рубахе оружия не утаишь.
– А чего вы его спрятали? – удивляется Хасан, толкая старшую сестру. Она быстро, перемежая русские слова с чеченскими, начинает говорить, что солдаты убивали всех, изнасиловали соседку в подъезде, и деда ее застрелили и бросили из окна, и еще что-то, – полный беспредел творили злые солдаты, даже всех чеченских пацанов перестреляли. И вот за старика, за отца, она тоже боится.
Появившийся из ванной Шея велел забрать обнаруженного старикана с собой.
– А бабу? – предложил Гриша.
– Да хули ее тащить, здесь у каждой второй муж воюет... Может, она и вправду не знает, где он, – добавил он, подумав.
– А если ее за ноги подвесить, то она вспомнит где, – отвечает Гриша. – Или хотя бы, по каким дням он заходит домой за жрачкой.
– А где ее подвесить? – спрашивает Шея.
– А прямо в «почивальне».
– Семеныч не даст.
Непонятно, шутят они или серьезно.
– Не, давай вернемся, – останавливается Гриша уже на лестнице. – Пойдем ее... уломаем поговорить на предмет местонахождения супруга? – теребит он Шею. – Я там пассатижи видел. И утюг. Все для ответственной беседы.
– Хорош! – одергивает его взводный.
Другие квартиры в доме пусты. Кое-где стоит обычная советская мебель, раскрытые шкафы с пустыми вешалками, разбитые телевизоры, кресла с выдранным нутром.
Останавливаемся покурить на одной из лестничных площадок. И тут Амалиев, оставленный ниже этажом на площадке с начисто вынесенным окном наблюдать за улицей и домами напротив, передает по рации:
– Вижу движение вооруженных людей!
Сыпемся по ступеням к Амалиеву. Шея орет матом, чтоб не грохотали, не суетились, не светились, и вообще на хер заглохи все. Комвзвода осторожно присаживается возле бледного Амалиева.
– Где? – спрашивает он почему-то шепотом.
– Вон, на третьем этаже!
Шея приглядывается.
– Может, обстреляем? – шепотом риторически спрашивает Шея.
– Не надо, они уйдут... – говорит Амалиев и оборачивается на парней, чтобы его поддержали.
– Не, надо обстрелять, – задумчиво говорит Шея, глядя в бинокль.
Стоит тяжелая пауза, все щурятся и смотрят на противоположные дома.
– Вот Семеныч руками машет, – продолжает Шея, – сейчас мы его обстреляем...
– Какой Семеныч? – удивляется Амалиев.
– Ты не в артиллерии служил, Анвар? – начинает первым смеяться Язва. – Из тебя бы вышел офигенный наводчик!
Анвар разглядел наших на другой стороне улицы.
Через десять минут мы собираемся возле зачищенного дома. Группа, пошедшая с Семенычем, задержала двух весьма побитых жизнью чеченцев трудноопределимого возраста. Ну, лет под сорок, наверное, каждому. Рядом с нашими: два в высоту, полтора в плечах, добрыми молодцами – чичи смотрятся, как шкеты. Спортивные штаны с отвисшими коленями усугубляют картину.
Вызываем с базы приданные нам «козелки», чтобы отвезти чичей.
Усаживаем чеченцев в машины, на задние сиденья; двоих – в один «козелок», задержанного нами старика – во второй. Язва едет старшим. Я по приказу Шеи усаживаюсь рядом с водителем во втором «козелке».
Мы трогаемся, проезжаем всего метров сто, и я внезапно понимаю, что у меня атрофированы все органы, что мой рассудок сейчас двинется и покатится, чертыхаясь, назад, к детству, счастливый и дурашливый. По нам стреляют. Откуда, я не понял. Почему-то мне показалось это совершенно неинтересным. Я зачарованно взглянул на дырку в брызнувшей мелким стеклом лобовухе. Потом, неожиданно для себя самого, ловко открыл дверь, вывалился на дорогу, одновременно снимая автомат с предохранителя, и в несколько кувырков скатился к обочине, в кусты.
Оборачиваюсь назад: Санька Скворец сидит за машиной на корточках и вертит головой. Возле машины лежит, поджав ноги, дед-чеченец.
Водителя я не вижу.
«Козелок», ехавший впереди нас, снесло на противоположную обочину; из парней, ехавших в нем, я тоже никого не вижу.
Куцый вызывает по рации меня и Язву. Тянусь к рации, чтобы ответить, и слышу, как Язва отвечает первым, чуть срывающимся голосом:
– На приеме!
– «Семьсот десятый» на связи! – кричу и я.
Семеныч немедленно отвечает:
– Займите позицию и не высовывайтесь! Стреляют из домов впереди вас!
«Займите позицию...» – передразниваю я Куцего и ловлю себя на мысли, что меня все происходящее как-то забавляет, кажется веселым, неестественным. Вот, мол, война началась уже, а я все еще жив. Значит, все замечательно! Все просто чудесно! Только руки дрожат...
Я поворачиваю голову к Скворцу, машу ему рукой.
«Ляг!» – показываю. Он не понимает.
– Саня, ляг!
Чеченцы стреляют очередями откуда-то спереди. Я вижу, как несколько пуль попадает в машину, одна разбивает зеркало заднего вида.