– Без пулевых ранений в голову, – говорит Семеныч.
Мне кажется, что Семеныч заговорил только для того, чтобы показать, что и он тоже начальник.
Черная Метка подробно говорит о том, что работать надо предельно аккуратно и лучше даже синяков не оставлять.
Решаем выйти вечером, в 20.00. Город начинают обстреливать ближе к полуночи, есть смысл выйти пораньше. А обратно – уж как получится.
«Ну почему вот я стесняюсь забиться под кровать и сказать, что у меня живот болит? – думаю я в „почивальне“. – Что это за стыд такой глупый? Ведь убьют, и все... Откуда они могут знать, что этот Рамзаев один придет? А вдруг он с целой бандой приходит? А мы будем в подъезде сидеть, как идиоты. Кому это только в голову пришло...»
Не найдя ответа ни на один из своих вопросов, я думать об этом перестал. Взял книгу, но ничего в ней не понял.
«Как можно какие-то книги писать, когда вот так вот живого человека могут убить. Меня. Да и какой смысл их читать? Глупость. Бумага».
Я ушел курить и курил целый час. Вернулся – Шея носок зашивает.
«Видимо, он намеревается вернуться», – подумал я презрительно. Послонялся между кроватей, пацаны предложили мне в карты поиграть, я неприятно содрогнулся.
«В карты, бляха-муха...» – передразнил мысленно.
Хасан лежал на койке с закрытыми глазами.
Я опять вышел на улицу. По дороге встретил Женю Кизякова.
– Последний раз посрал, – сообщил мне Женя, улыбаясь.
– Да ладно! – ответил я Кизе.
Это меня немного успокоило. Хоть один нормальный человек есть. А то носки зашивают. Тоже мне.
Ну, естественно, пока я одевался, Плохиш предложил мне помыться, чтобы потом возни было меньше с трупом.
– Вы куда? – спрашивают у нас пацаны с поста на воротах.
– За грибами, – говорит Астахов.
Выходим, бежим, пригибаясь, от дома, почти родного, от теплой «почивальни»...
«Куда мы? Куда нас?...»
Присели, дышим.
– Хасан, может, ты адрес забыл? – улыбаясь, шепотом спрашивает Кизя, в смысле «хорошо бы, если б ты дорогу забыл», и, не дождавшись ответа, обращается к Шее: – Взводный, давай в кустах пересидим, а сами скажем, что он не пришел?
Я по голосу слышу, что Кизя придуряется. Если бы мне вздумалось сказать то же самое, это прозвучало бы слишком искренне. Кизя смелый.
«Наверное, смелее меня», – с огорчением решаю я.
Шея молчит.
Отойдя метров на сто от школы, сбавляем ход.
«Куда нам теперь торопиться?» – думаю иронично.
Хасан идет первым. Договорились, что, если кто окликнет, он ответит сначала по-русски, а потом и по-чеченски. Мы одеты в черные вязаные шапочки, разгрузки забиты гранатами, броников, естественно, нет.
Смотрю по сторонам. Мягко обходим лужи. Шея тихонько догоняет Хасана, останавливает его, делает шепотом замечание. Хасан подтягивает разгрузку – видимо, что-то звякало, я не слышал.
Начинаются сельские дома, заглядываю в то окно, где мы видели труп на первой зачистке.
«Если этот труп по ночам ходит и ловит случайных путников, это для меня не страшней, чем сидеть в подъезде...» – думаю.
Вытаскиваю из кармана упаковку жвачки, кидаю пару пропитанных ароматной кислотой кубиков в рот. Сбоку тянется рука нагнавшего меня Кизи. Поленившись выдавливать кубики жвачки, кидаю на ладонь ему всю пачку.
Из темноты встает полуразрушенная «хрущевка», сереет боком. Неожиданно вспыхивает огонек в одном из окон на втором этаже. Мы присаживаемся, я, чертыхнувшись, падаю чуть ли не на четвереньки. Огонек тут же гаснет.
Шея машет рукой: пошли, мол. Кизя трогает ладонью землю – жвачку мою потерял.
Медленно отходим, огибаем дом с другой стороны. Идем вдоль стены по асфальтовой дорожке. Хрустит под ногами битое стекло. Хасан поднимает руку, останавливаемся. Прижимаюсь спиной к стене, чувствую бритым теплым затылком холод кирпича. Оборачиваюсь на Кизю, он жует – нашел-таки. Кизя делает шаг вбок, на землю возле асфальта, видимо, пытаясь обойти стекло, и, резко отдернув ногу, произносит:
– Ебс!
Смотрю на него.
– Говно! – произносит Кизя с необычайным отвращением. Слышится резкий запах. Видимо, канализацию прорвало в доме.
Астахов, идущий позади Кизи, хмыкает. Кизя бьет каблуком по асфальту. Шея недовольно оборачивается:
– Женя, ты что, танцуешь?
– В дерьмо вляпался, – поясняю я.
Идем дворами мимо то деревянных, то железных заборчиков, лавочек у подъездов, мусорных куч. Лицо задевают ветви дворовых деревьев. Останавливаемся на углах, перебегаем промежутки между домами, осматриваемся, идем дальше. Хасан уверенно ведет нас.
Как все-таки здесь все похоже на российские городки, на пыльные дворики Святого Спаса. Сейчас вот подойдем к этой трехэтажке, а там Даша половички вытрясает – в белых кроссовочках, в голубеньких брючках, в короткой маечке, и виден открытый загорелый пупок, и тяжелые грудки встряхиваются, когда она половичком взмахивает... Ага, Даша...
Хасан, повернув за угол, лоб в лоб сталкивается с женщиной, здоровой чернявой бабой в платке, в кожаной расстегнутой на груди куртке, в юбке, в резиновых сапогах. Некоторое время все молчат.
– Напугалась... – говорит она спокойно и чуть улыбаясь – это слышно по голосу.
Хасан отвечает что-то нечленораздельное, но порусски. Приветливый набор звуков, произнесенный Хасаном, должен, по его замыслу, выразить то, что мы тоже немного напугались, но все, как видим, обошлось благополучно, мы вот тут прогуливаемся с ребятами и сейчас разойдемся мирно по сторонам. Чуть склонив голову, женщина тихо проходит мимо нас, мы стоим недвижимо, как манекены, глядя вперед.
Обойдя замыкающего Астахова, женщина заходит в подъезд, дверь громко и неприятно скрипит и зависает в полуоткрытом состоянии.
Шея оборачивается на нас, Астахов коротко и многозначительно кивает вслед женщине. Шея раздумывает секунду, потом говорит:
– Идем!
Чувствую, что Астахов недоволен. А я? Не знаю. Чего, убить ее, что ли, надо было? Взять бабу и зарезать? Как корову... Ну что за дурь.
«Сейчас она позовет своих абреков, – думаю, – и они нас самих перережут. Как телят».
Покрепче перехватываю ствол. Сжимаю зубы.
«С-с-час, перережут. Хрен им».
Останавливаемся у корявых кустов. Присаживаемся на корточки. Смотрим назад, на тот дом, от которого отошли. Ломаю веточку, верчу в руках, бросаю. Где-то далеко раздаются автоматные очереди. Здесь вокруг нас тихо. Встаем, двигаемся дальше. Совсем уже стемнело.
Как мы пружинисто и цепко идем, какие мы молодые и здоровые...
Все, наш дом, приплыли. Пятиэтажное здание серого цвета, «хрущевка», второй подъезд. Напротив дома, видимо, была детская площадка. В темноте виднеется заборчик, качели, похожие на скелет динозавра, беседка, как черепашка...
Шея тычет в меня пальцем и затем указывает на дальний угол дома.
– Глянь и вернись, – говорит он тихо, когда я прохожу мимо него.
Как все-таки плохо идти одному. Чувствую себя неуютно и нервно. Неприязненно кошусь на окна: разбитое, целое, разбитое, потрескавшееся... Вот было бы замечательно увидеть там лицо, прижавшееся к стеклу, расплывшиеся губы, нос, бесноватые глаза. Даже вздрагиваю от представленного. Угол. Заглядываю за. Помойка, мусор, тряпки, битое стекло. Вглядываюсь в темноту. Опять где-то раздаются выстрелы. Дергаюсь, прячусь за угол.
«Ну чего ты дергаешься, – думаю, – чего? Черт знает, где стреляют, а ты дергаешься».
Возвращаюсь к своим, не глядя на окна. Хасан и Шея уже зашли в подъезд, Астахов держит дверь, ждет меня. Вхожу, Астахов медленно, по сантиметру, прикрывает дверь, но она все равно выдает такой длинный, витиеватый скрип, что у меня начинается резь в животе.
Поднимаемся на второй этаж. Смотрю вверх, в узкий пролет. Естественно, ничего не вижу. Шея щелкает зажигалкой перед одной из дверей – только на секунду, прикрыв ее ладонью, при вспышке озаряется цифра «36».
«Надо же, – думаю, – номер сохранился. А чего бы ему не сохраниться. Кому он нужен...»
Мы быстро, стараясь не шуметь, поднимаемся выше этажом. Прислушиваемся.