– Вась, тебя попоить? – предлагаю я водителю, получив бутылку.
Вася протягивает руку, и я вкладываю бутылку в его раскрытую клешню.
– Смертельный номер, – говорит Вася. Не отрывая глаз от дороги, он опрокидывает бутылку в рот и делает несколько внушительных глотков, даже не поморщившись. Возвращает мне бутылку и снова тянет руку – я вкладываю в нее куриные лохмотья. Вася целиком засовывает в рот данное ему и с аппетитом жует. Глаза его становятся все больше и больше, видимо, от напряжения челюстей, но когда Васе удается сглотнуть прожеванное мясо, чуть осоловелый взгляд его вновь умиротворяется.
Я вижу накатывающий на нас город и с трудом сдерживаю желание выскочить из машины на улицу, побежать по дворам, крича от счастья, паля во все стороны. Парни не поймут.
– Андрюха, запевай! – говорит Язва.
– Какую? – ерничает Андрюха. – «Ямщик, не гони лошадей»? «Ходят кони над рекою»? «Три белых коня»?
Смеемся и валимся на бок на очередном вираже.
– Давай про ямщика, – говорит Язва.
– «Ям-щик, не гони ло-ша-дей!» – ревет Андрюха.
Я нажимаю тангенту рации, чтобы пацаны, следующие за нами во второй машине, могли насладиться пением.
– «Мне не-куда больше спе-шить!» – подхватывает Вася.
«Мне не-кого больше лю-бить!...» – кричим мы в четыре глотки.
Я отпускаю тангенту, и тут же в рации раздается пение наших парней из второго «козелка»:
– «Ямщик! – орут они дурными голосами. – Не гони! Ло-ша-дей!»
Роскошные волны раскатываются в обе стороны из лужи, по которой мы проезжаем, вылетев напрямую по направлению к нашей школе, и, не успев затормозить, машина бьет бампером в железные ворота – приехали. Грохот, кажется, должен быть слышен где-нибудь во Владикавказе.
– Еще! – говорит Вася, протягивая руку.
Вручаю ему пузырь. Он открывает его зубами.
Совсем пьяный, давясь, я глотаю еще. Закусывать уже нечем. Во втором «козелке» все еще поют.
Даже не вижу, кто открывает дверь. На краткое время очухиваюсь в «почивальне», увидев дневального – Кешу Фистова. Его косой взгляд меня добивает, и, стараясь ни на что больше не смотреть, я по памяти бреду к своей кровати, обнаруживая по пути подозрительно много сапог и тапок. Взбираясь наверх, кажется, наступаю на живот Скворцу (когда же я снял берцы? да и снял ли я их?) и засыпаю, еще не упав на подушку.
... Просыпаюсь я, кажется, не от шума вокруг, а потому, что из моего раскрытого рта на подушку натекла слюна, словно я расслабленный даун, а не боец спецназа. Почувствовав гадкую гнилостную сырость на лице, я очнулся.
О, господи. Мою голову провернули в мясорубке... Я не удивлюсь, если один мой глаз сейчас обнаружу на подбородке, а второй – в шейной складке. Правда, рот, если так можно назвать это сохлое, присыпанное старым куриным пометом отверстие, есть. Но дышать через него не хочется. Одним глазом я пытаюсь смотреть на происходящее в «почивальне». Вчерашняя курица просовывает свою бритую, ощипанную голову мне в горло, и дух ее жаждет свободы.
Если я оторву затылок от подушки, может случиться что-то страшное. Я даже боюсь себе представить, что именно. Перевожу глаз на свою ногу – вижу носок. Значит, берцы я все-таки снял. По крайней мере, один ботинок. Надеюсь, что я снял их в помещении, а не, например, в «козелке».
– Вставай, чудовище, – говорит Хасан где-то рядом.
Неожиданно открывается мой второй глаз. Он все-таки на лице и вроде бы не очень далеко от первого. Несколько секунд наводится резкость, сначала вижу рыжую щетину Хасана, отвратительно открывающийся и закрывающийся рот, затем проясняется все лицо. Не в силах вынести зримое, я закрываю глаза.
«Почему нас не обстреляли вчера? – думаю. – Сейчас бы я спокойно лежал в гробу. Возможно, вскоре домой бы полетел».
Дальше мысли не движутся. Приоткрываю глаза, Хасана нет. Зато появился Амалиев. Стоит ко мне спиной. Хочется его убить. Нет, если я его убью, будет кровь, от этого меня стошнит. Пробую двинуть рукой. Определенно, рукой двигать можно. И ногой тоже. Хорошо бы, если б возле моей кровати поставили хорошую емкость с ледяной водой. Я бы пододвинулся к самому краешку кровати и плюхнулся в воду. И какое-то время лежал бы на дне, пуская пузыри.
Неожиданно для себя резко поднимаюсь, голова начинает кружиться, но я, невзирая на тошноту, дурноту и маету, переполняющие меня, спрыгиваю в два приема на пол: сначала, изогнувшись, встаю на кровать Скворца, а оттуда уже переправляю свое тело вниз.
Вот и берцы мои, в разные стороны глядят...
Не завязывая их, бреду на первый этаж. Навстречу поднимается Андрюха Конь, такое ощущение, что на нем недавно подняли целину.
Мы проходим мимо друг друга равнодушные, как космические тела.
У раковины кто-то копошится, сплевывая и похрюкивая. Прислоняюсь затылком к стене и мерно издаю стенающие звуки. Мне освобождают место у крана. Я наклоняю голову под воду. Достаю из кармана зубную щетку. «Стреляю» у кого-то пасту. С остервенением чищу зубы.
– Егор, ну ты долго будешь здесь отмачиваться? – слышу я голос Шеи.
– А чего?
– Объявили же, Егор, – выезд через пятнадцать минут.
– Куда?
– Домой, – отвечает Шея тоном, дающим понять, что поедем мы в места дурные и неприветливые.
На лестнице опять встречаю Андрюху Коня:
– Похмеляться будешь? – спрашивает он.
– А что, осталось?
– Ага, пузырь.
– Это мы семь бутылок выпили?!
– А ты не помнишь? Мы еще в школе пили. На первом этаже... Ну, будешь?
– Нет, – с необыкновенной твердостью отвечаю я.
Иду в «почивальню», вернее, несу туда свою изуродованную, сплюснутую предрвотной тоской голову. Голова покачивается, как тяжелый некрасивый репейник.
Добредаю до кровати, опять лезу наверх.
– Егор, твою мать! – орет Шея. – Построение через три минуты!
Дождавшись, пока Шея отойдет от моей кровати, поднимаюсь и свешиваю ноги вниз. На нижней койке копошится Скворец.
– Саня! – зову. – Надень мне берцы.
– Ага. Щас, – отвечает Саня.
– Разве ты не можешь выполнить последнюю просьбу твоего товарища?
Саня молчит.
Я, кряхтя, перемещаюсь к нему.
– Саня! – говорю я патетично. – Где твоя жалость? Сколь сердце твое немилосердно, Саня...
Скворец накидывает автомат и молча выходит.
– Все меня бросили... – жалуюсь я появившемуся Жене Кизякову. Женя что-то жует.
– Чуть не вырвало... – говорит он мне.
– Похмеляются водкой... плебеи... – ворчу я, вновь надевая берцы. Разгрузка, автомат, рация, берет. Готов. Ох, готов...
Держась за стены, бреду на улицу. По дороге заворачиваю к крану. Жадно пью, не в силах остановиться. Наполняю водой берет и надеваю его на голову. Вода льется за ворот. Голова неизбывно больна. Боль живет и развивается в ней, как зародыш в яйце крокодила, или удава, или еще какой-то склизкой нечисти. Я чувствую, как желток этого яйца крепнет, обрастая лапками, чешуйчатым хвостом, начинает внутри моего черепа медленно поворачиваться, проверяя свои шейные позвонки, злобную мелкую харю. Вотвот этот урод созреет и полезет наружу.
На улице гудят три «козелка», полные народу, – в каждый набилось по шесть человек плюс водитель.
Скворец, сидящий в одной из машин, открывает дверь, зовет меня:
– Егор!
Втискиваюсь на заднее сиденье.
Спустя полчаса мне приходит в голову поинтересоваться, куда мы едем:
– Саня, куда мы едем? – спрашиваю я тихо.
– В какую-то деревню.
Киваю, хотя ничего, собственно, не понял. Да и какая разница. В деревню так в деревню.
Согнувшись, беспрестанно кусаю себя за руку между большим и указательным пальцами.
Семеныч вызывает по рации Шею, сидящего впереди меня.
– Подъезжаем, – говорит Семеныч.
– Принято, – отвечает Шея.
– Согласно оперативным данным, в доме, к которому мы едем, живут пятеро, что ли, братьев...
– «Что ли» пятеро или «что ли» братьев? – спрашиваю я, необычайно восприимчивый в это утро к деталям. Чувствую острое желание, чтобы Шея развернулся и вырубил меня хорошим ударом в челюсть.