– Сань, завяжи, – прошу подошедшего Скворца.
Саня по-девичьи аккуратно завязывает бинт.
«Какой он все-таки славный парень», – думаю с нежностью. Смотрю на часы – только семь утра с копейками… Весь день впереди. Я уверен, что ничего больше не произойдет. Ничего. Все будет хорошо.
Подходит отделение Хасана, все пружинистые, бодрые. За ними, одноцветные, маячат солдатики. К нам топает Шея.
– В селении две параллельные улицы, – говорит он. – Семеныч со взводом Столяра пошел по одной… Мы пойдем туда… – Шея указывает пальцем на ряд домов. – Аккуратно стучим, никому не хамим, спрашиваем, нет ли, случайно у них в доме боевиков. Здесь в обуви не принято в дом входить, разуваться мы, конечно, не будем, но ножки о половички надо вытирать.
– Подмываться не надо возле каждого дома? – спрашивает Астахов.
– Чего у тебя с рукой? – интересуется Шея, не отвечая.
– Порезался, – говорю я, глядя, как неприязненно смотрит Монах на Астахова.
– Да, с того края села, оказывается, вояки стоят, – говорит Шея. – Увидите людей в форме – не пальните случайно.
– Чего ж они так херово блокировали село? – спрашивает Язва; тон у него такой, что кажется, ответ ему как бы и неинтересен. Может быть, он подсознательно тоже рад, что заблокировали херово. А то бы… Понятно что.
Разделяемся на две группы. Шея с Хасаном идут по левой стороне, мы – по правой.
В первом же доме никто не открывает.
– Чего делать-то? – запрашивает Шею Язва.
– Эдак у нас гранат не хватит… – говорит Язва иронично, оглядывая длинную улицу, он ждет ответа.
– По своему усмотрению, – отвечает Шея по рации.
– Да на хрен он нам нужен, – решает Язва подумав. И в подтверждение своих слов несильно и презрительно пинает ногой дверь. – Пошли.
Выходим со двора. Скворец аккуратно закрывает за собой калитку. Где-то на другой стороне деревни бьет очередь.
– А хорошо живут… – говорит Кизя, оглядываясь на дом, не обращая внимания на выстрелы.
У следующей калитки Язва останавливается, глядя на землю.
– Сапогами натоптали, – говорит он.
– Кто? – спрашивает Скворец.
Язва молчит, глядя по сторонам. Обегаем с двух сторон белый кирпичный дом с красным фасадом. Язва с Кизей остаются у двери. Я, Степка Чертков, Андрюха Конь, Монах, Скворец идем вдоль фронтона.
– Открыто, – говорит Андрюха Конь, кивая на окно.
Не дойдя двух шагов до белых распахнутых створок, мы слышим неожиданный и резкий шум в комнате, где-то возле окна. Одновременно с другой стороны дома раздается звон, кто-то кричит. Застываю на месте, не зная, что предпринять.
Андрюха Конь делает шаг к раскрытому окну, хватает высунувшийся из окна ствол автомата правой рукой, автомат дает очередь, и пули брызжут по каменистой дорожке; запустив левую руку, Андрюха подцепляет кого-то в окне и, рванув, вытаскивает наружу. Бородатый мужчина в кожаной куртке, ухваченный Андрюхиной лапой за шиворот, вертится на земле, цепляясь за вырываемый из его рук «калаш».
«Боевик!» – понимаю я и смотрю на него так, будто увидел живого черта.
Андрюха Конь вырывает из его рук автомат и несколько раз бьет прикладом этого же автомата в лоб, в нос, в раскрываемый, сразу плеснувший красным рот чеченца. Степа Чертков помогает ногами, слишком часто и поэтому не очень сильно нанося удары в бок лежащему.
Опасливо заглядываю внутрь дома, вижу ковры на полу и на стенах, разбитое окно. Мелькает платье – кто-то выбегает из дома, туда, где стоят Язва и Кизя. Бегу к дверям предупредить.
Кизя, раздувая бледные тонко выточенные ноздри, уже держит за грудки, пытаясь остановить, женщину, чеченку, дородную бабу – это она была в доме. Кизя коротко бьет ее лбом в переносицу, она, охнув, обвисает у него в руках.
– Тяжелая… – говорит Кизя, не в силах удержать женщину, и потихоньку опускает ее, мягкую, будто бескостную, на приступкок.
– В дом затащите, – говорит Язва.
Мы берем женщину подмышки – они теплые, чувствую я; пытаемся стронуть, но не можем. Перехватываемся, взявшись за пухлые запястья женщины, и затаскиваем ее в прихожую.
– Сука, щеку распахала… – говорит Кизя, трогая щеку, на которой разбухают четыре глубокие царапины.
Заходим в дом, открываем шкафы, Кизя даже отодвигает незаправленный, с нечистым бельем диван.
Андрюха Конь, положив мощные лапы на подоконник, смотрит в дом, на нас. Лицо в розовых пятнах от злости и возбуждения.
Выходим на улицу, чеченец лежит скрючившись, в сознании. Смотрит безумными глазами, рот открыт, изо рта, из носа, со лба течет кровь. Голову ему трудно держать, он падает виском на землю, прикрывает глаза.