– Егор, ну ты долго будешь здесь отмачиваться? – слышу я голос Шеи.
– А чего?
– Объявили же, Егор, – выезд через пятнадцать минут.
– Куда?
– Домой, – отвечает Шея тоном, дающим понять, что поедем мы в места дурные и неприветливые.
На лестнице опять встречаю Андрюху Коня:
– Похмеляться будешь? – спрашивает он.
– А что, осталось?
– Ага, пузырь.
– Это мы семь бутылок выпили?!
– А ты не помнишь? Мы еще в школе пили. На первом этаже… Ну, будешь?
– Нет, – с необыкновенной твердостью отвечаю я.
Иду в «почивальню», вернее, несу туда свою изуродованную, сплюснутую предрвотной тоской голову. Голова покачивается, как тяжелый некрасивый репейник.
Добредаю до кровати, опять лезу наверх.
– Егор, твою мать! – орет Шея. – Построение через три минуты!
Дождавшись, пока Шея отойдет от моей кровати, поднимаюсь и свешиваю ноги вниз. На нижней койке копошится Скворец.
– Саня! – зову. – Надень мне берцы.
– Ага. Щас, – отвечает Саня.
– Разве ты не можешь выполнить последнюю просьбу твоего товарища?
Саня молчит.
Я, кряхтя, перемещаюсь к нему.
– Саня! – говорю я патетично. – Где твоя жалость? Сколь сердце твое немилосердно, Саня…
Скворец накидывает автомат и молча выходит.
– Все меня бросили… – жалуюсь я появившемуся Жене Кизякову. Женя что-то жует.
– Чуть не вырвало… – говорит он мне.
– Похмеляются водкой… плебеи… – ворчу я, вновь надевая берцы. Разгрузка, автомат, рация, берет. Готов. Ох, готов…
Держась за стены, бреду на улицу. По дороге заворачиваю к крану. Жадно пью, не в силах остановиться. Наполняю водой берет и надеваю его на голову. Вода льется за ворот. Голова неизбывно больна. Боль живет и развивается в ней, как зародыш в яйце крокодила, или удава, или еще какой-то склизкой нечисти. Я чувствую, как желток этого яйца крепнет, обрастая лапками, чешуйчатым хвостом, начинает внутри моего черепа медленно поворачиваться, проверяя свои шейные позвонки, злобную мелкую харю. Вот-вот этот урод созреет и полезет наружу.
На улице гудят три «козелка», полные народу, – в каждый набилось по шесть человек плюс водитель.
Скворец, сидящий в одной из машин, открывает дверь, зовет меня:
– Егор!
Втискиваюсь на заднее сиденье.
Спустя полчаса мне приходит в голову поинтересоваться, куда мы едем:
– Саня, куда мы едем? – спрашиваю я тихо.
– В какую-то деревню.
Киваю, хотя ничего, собственно, не понял. Да и какая разница. В деревню так в деревню.
Согнувшись, беспрестанно кусаю себя за руку между большим и указательным пальцами.
Семеныч вызывает по рации Шею, сидящего впереди меня.
– Подъезжаем, – говорит Семеныч.
– Принято, – отвечает Шея.
– Согласно оперативным данным, в доме, к которому мы едем, живут пятеро, что ли, братьев…
– «Что ли» пятеро или «что ли» братьев? – спрашиваю я, необычайно восприимчивый в это утро к деталям. Чувствую острое желание, чтобы Шея развернулся и вырубил меня хорошим ударом в челюсть.
– Они связаны с боевиками, – продолжает Шея, словно не слыша меня. – Или сами боевики. В общем, их надо задержать.
– Может, их лучше сразу замочить? – интересуется Астахов.
– Задержать, – строго повторяет Шея, но все равно слышно, что настроение у него хорошее.
– Выгружаемся, – добавляет Шея.
Трусцой бежим от окраины селения по дороге. На улицах никого нет. Даже собаки не лают.
Хочется упасть. И чтоб все по мне пробежали, а я остался лежать на земле, весь покрытый пыльными тяжелыми следами берцев.
Рассредоточиваемся вокруг дома. Присаживаюсь на колено, снимаю автомат с предохранителя, досылаю патрон в патронник. Семеныч, Шея, Слава Тельман, Язва и Женя Кизяков идут к дому, вход справа. Слава Тельман горд тем, что Семеныч вновь взял его с собой – дал шанс исправиться.
Я тоскливо смотрю на Славу, на Семеныча, на Шею… Скорее бы домой, в «почивальню»…
Язва и Кизя встают у окон.
– Гранаты приготовьте, – говорит им Семеныч.
Шея бьет ногой в дверь, она стремительно открывается, видимо, была не закрыта. Шея со Славой входят в дом.
– Всем лежать! – орет Шея бодро.
Семеныч делает шаг следом, но в доме раздается тяжелая пальба, и он тут же возвращается в исходное положение, прижавшись спиной к косяку. Я вижу его бешеное, густо покрасневшее лицо. Стреляют не автоматы наших парней – Шеи и Тельмана, это бьет ПКМ – пулемет Калашникова, я точно это знаю, я слышу это. Что же наши парни, почему они не стреляют, что с ними?
Вздрогнув от выстрелов, беспомощно смотрю на Семеныча. Вижу у одного окна Язву – он озирается по сторонам, у другого Женю Кизякова – он держит в руке гранату и не знает, что с ней делать.