На левый край школы падает граната, никто даже не успевает испугаться, все разом падают, потом, подняв головы, смотрят на место взрыва – там никого не было, затем друг на друга – все целы.
– Подствольник, – говорит Язва. – Из подствольников бьют.
– Это чего у тебя? – спрашивает Степка Чертков у Язвы.
Грише в ботинок воткнулся осколок. Он вынимает его пальцами.
– Надо уползать! – говорю я, но не успеваю до конца произнести фразу, потому что слышу, как по рации, чудом прорвавшись сквозь общий гам, не своим голосом кричит Столяр:
– Язва! Язва, твою мать! Чеченцы в школе!
– Слева стреляют! – голосит кто-то из пацанов на крыше. – Вон из тех зданий! – и указывает на дома у дороги.
У меня холодеют уши: я слышу, как над нашими головами свистят пули. Мерзкие кусочки свинца летают в воздухе с огромной скоростью, и от их движения происходит легкий отвратительный свист.
– Уходим отсюда! – говорит Язва.
«Куда уходить? – думаю я. – Может, там уже всех перебили?»
Крыша видится мне черной гиблой льдиной, на которой мы затерялись, оторванные от мира.
Ковыляем, не в состоянии придумать, как же нам передвигаться: ползком, на карачках, гусиным шагом, в полный рост, прыжками, кувырками, – мы движемся к лазу. Ударяясь всеми частями тела обо все, скатываемся по лестнице. В школе стоит непрерывный грохот, словно там разместили несколько заводских цехов по сборке металлоконструкций.
Я еще не слез, стою на лестнице, боясь наступить на голову нижестоящему, на меня кто-то, обезумев от спешки, валится. Сапогами, ногами, коленями бьет меня по темени, сдирает скальп, уши, обдирает, терзает шею, давит меня. Я держусь за лестницу рукой, на которой висит автомат, и, защищаясь, поднимаю другую руку: я пытаюсь остановить того, кто сверху, что-то ему кричу. Но тот, кто сверху, не останавливается, мне кажется, он садится мне на голову, хочет меня оседлать; я склоняю голову, сгибаюсь, и он переваливается через меня, едва не отодрав мне уши. Он падает вниз, лицом на каменный пол, переворачивается на бок, и я вижу Степу Черткова с деформированной мертвой головой.
– Степа! – вскрикивает кто-то.
«Что же это…» – думаю и не успеваю додумать. Спрыгиваю, переступаю через Степу.
– Берите его! – говорит Язва.
Степу пытается поднять Монах.
– Погоди! – говорю я и с помощью Монаха снимаю со Степы разгрузку. Надеваю ее поверх своей.
Монах вскидывает Степу на плечо. Степина голова свешивается, волосы словно встают дыбом, они слипшиеся, в черной густой крови.
Я поднимаю Степкин автомат. Спешу, отяжелевший, за Язвой. Мы заглядываем в коридор, но никого не видим.
Язва вызывает Столяра. Костя сразу откликается.
– Коридор чистый? – спрашивает Язва.
– Да! Чистый! – отвечает Столяр.
Бежим в «почивальню».
Бросается в глаза огромная спина Андрюхи Коня, его белые руки на пулемете. Он надел разгрузку на голое тело.
Несколько пацанов стоят у бойниц, беспрестанно стреляя. На полу сотни гильз.
– Чего? – кричит Столяр, глядя на Степу Черткова.
Монах молча сваливает Степу на кровать. Щупает у него пульс. Какой там пульс, вся голова разворочена. Из пулемета, что ли…
– Кто прорвался? – спрашивает Язва.
– Влезли… – начинает Столяр и обрывает себя, всматриваясь в мертвое лицо Степы. – Влезли, – продолжает он, будто сглотнув, – на первый этаж двое… Их Плохиш гранатами закидал.
– А может, они еще где? – спрашивает Язва.
– Не знаю. Я отправил своих и ваших по классам, по два человека. У всех рации есть.
– Чего, отошли они, Кость? – спрашиваю я.
– Вроде…
– ГУОШ отзывается? – спрашивает Язва.
– … Отзывается… Говорят: сидите, ждите, они в курсе.
– Чего «в курсе»?
– Да не знают они нихера! Может, чечены опять город берут? Может, в ГУОШе тоже сидят, как и мы, запертые?
Я подхожу к Андрюхе. От него, кажется, валит пар. Он возбужден. На белом лбу ярко розовеет небольшой прыщик.
– Чего там? Куда бьешь? – кричу я.
– По «хрущевкам», – отвечает Андрюха злобно, ответ я угадываю по губам. – Все стреляли, никто не попал! – говорит он уже о другом – о нас. – Их, бля, человек двадцать было во дворе. А мы сначала обоссались все, потом окосели все на фиг!
«Мы обоссались, а он нет», – думаю я об Андрюхе.
Амалиев сидит у без умолку гомонящей и, кажется, готовой треснуть рации, неотрывно глядя на мертвого Степу. Монах тупо смотрит на свой ботинок, весь покрытый кровью, Степиной, застывающей…
Дима Астахов, возле которого стоит труба гранатомета, оглядывается на мгновенье, вглядывается в Степу и снова стреляет, серьезный и сосредоточенный.