Потом выпивал стакан водки и снова лежал.
Часы прокручивались медленно, как заводимый ручкой мотор заледеневшего автомобиля. Закрывал глаза, и картинки ее прошлого разлетались колодой карт брошенных в пропасть. Мелькали бесконечные вальты… и ещё: ножки, грудки, губы, затылок, подрагивающие лопатки. Физиологические бредни оккупировали мозг.
Я наливал себе холодную ванну и ложился в нее. Ходил по квартире, оставляя холодные следы, ёжился, пьяно косился на зеркало, отстранёно наблюдая, как страдает мой лирический герой. Одевался, снова ехал к Даше. Трезвел в дороге. Бормотал, кривил губы и крутил головой в электричке, выходил на перроне вокзала Святого Спаса, бежал к трамваю.
Подходя к ее дому, я пытался посмотреть вокруг глазами моей Даши, возвращающейся домой, - тогда, в один из дней вне и до меня. В голубых джинсиках, только что выебанная, ленивая, между ножек уже подтекает сперма, трусики мокрые и джинсики в паху приторно пахнут.
Что она думала тогда? Улыбалась? Шла, как ни в чем не бывало? Хотела скорее замочить, посыпав голубым порошком, нежно-белый комочек измазанной ткани, принять ванну и лечь спать?
Подходя к дверям ее квартиры, я никогда сразу не звонил. Ящик в углу лестничной площадки, припасенная в недрах ящика для себя, задёрганного, сигарета. Затяжки глубокие, как сон солдата, нервные пальцы исследуют поверхность небритой щеки.
Ее мужчины не были призраками, - они наполняли пространство вокруг меня. Они жили в нашем, завоёванном нашей любовью, городе. Они ездили на тех же трамваях, переходили те же улицы. Гуляя с Дашей, мы проходили мимо их домов. Домов, где бывала она; позволяла себя целовать, трогать, сжимать, жать, мять, рвать… «Тихо-тихо», - говорила она им, возбужденным. Позволяла себя раздевать: свиторок через голову, с трехсекундным отрывом от губ; джинсики сползали с трудом, - запрокинувшись на спину, подняв вверх ножки, она любезно предоставляла партнеру право и возможность снять их с нее; трусики, невесомые, падали возле дивана; со второй или с третьей попытки расстегивался лифчик, выпадали огромные, ослепительные грудки, белые как мякоть дыни, с потемневшими от возбуждения сосками, похожими на полюса спелого арбуза.
Эти мужчины, они были всюду. Я чувствовал их запах, ощущал их присутствие. Их было слишком много, для того, чтобы нам всем хватило места в одном городе.
Как я узнал об их существовании? От неё.
Как-то мы зашли в кафе, я заказал себе пива, она заказала себе несколько блюд, названия которых я не знал; пока я курил и разглядывал себя в зеркалах, время от времени довольно косясь на ее строгое лицо, принесли заказ. Осторожно касаясь вилочкой белого мясца сладкого морского зверька, она заявила с присущей ей легкостью:
- Знаешь, я сегодня сосчитала всех… - здесь она сбавила скорость разогнавшейся было фразы, - своих… - она ещё чуть-чуть помедлила, - мужчин. Если у тебя такое же количество женщин, значит, у нас с тобой начался новый этап.
- Ну и сколько их у тебя… получилось? - хрипло, как водится в таких случаях у мужчин, спросил я.
- Угадай.
- Пятнадцать, - быстро ответил я, внутренне решив, что сразу назову оптимальную цифру. Всё-таки ей было едва за двадцать лет, она совсем недавно окончила советскую, исповедующую пуританство и строгие нравы, школу.
Она отрицательно покрутила головой.
- Меньше? Больше? - спросил я нервно.
- Больше, - легко ответила она.
- Двадцать, - с трудом выдавил я.
- Больше.
- Тридцать, - уже раздраженно накинул я десятку.
- Меньше.
- Двадцать пять.
- Двадцать шесть, - раздельно сказала она и улыбнулась. - А у тебя?
- А у меня ты первая, - сказал я, помолчав. Так и не решив ещё, что сказать, - правду, неправду?
- Врёшь, - ответила Даша и зрачки ее на секунду расширились.
- В любом случае, нового этапа не будет.
Потом она говорила о чем-то другом, а я думал только о том… да нет, ничего я не думал. Что тут думать. Сидел и повторял: «Двадцать шесть… Двадцать шесть». Потом шёл по улице и снова повторял эту цифру. «Двадцать шесть бакинских комиссаров…» - выплыло у меня в голове. «Джапаридзе, иль я ослеп? Посмотри, у рабочих хлеб!» - декламировал я по памяти про себя.
- Чего такое с тобой? - спросила она. Даша не любила негативных эмоций, замкнутости, мутных настроений…
Она совершенно искренне не поняла, в чём дело.
Потом мы опять встречались, я хочу сказать, что сказанное ей не убило меня наповал; возможно, мы встречались ещё несколько недель, и я вёл себя вполне спокойно.
До тех пор, пока однажды, впав по обыкновению после двухчасового постижения возможностей наших молодых тел в лиричное настроение, она не сказала: