Я посидел немного на подоконнике. Потом посмотрел в окно. Потом пошел на первый этаж, в туалет. Выворачивая из-за угла к туалету, я увидел преподавателя философии.
Стараясь не топать, я побежал к туалету. Ни о чём не думая, просто побежал. Когда я вошёл, он ещё мочился, - я услышал. Он заканчивал мочиться и, наверное, тряс членом, сбрасывая последние капли. Дверь в его кабинку была не закрыта на защелку, чуть-чуть отходила от косяка. Он не посчитал нужным закрыться. По ботинкам я увидел, что он разворачивается.
«Нужно скорей!» - я сделал шаг и рванул его дверку на себя.
Я даже не знаю, какое у него было выражение лица, кажется, он что-то сказал, вроде: «Вы что, не видите, что занято?», - я смотрел на его член, который он ещё не успел упрятать. Я увидел, - член был небольшой, пухлый, мышиного цвета, с прилипшим на головку волосом. Это продолжалось меньше секунды. Я извинился и зашёл в другую кабинку.
- База? - серьезно спрашивает Плохиш, небрежно держа у пухлого лица рацию, вызывая по запасному каналу Руслана Аружева, заступившего дневальным. Ветер шевелит блондинистые, будто переспелые волосы Плохиша. Он ритмично и нечасто, в ритме здорового сердца, бьёт мякотью сжатого кулака по крыше.
- База на приёме, - строго отвечает Руслан.
- Два кофе на крышу, будьте добры.
Пацаны, уютно расположившиеся между мешков и плит поста, и прислушивающиеся к переговорам Плохиша, смеются. Я довольно лежу на спине, распластавшись, как до смерти замученная ребятнёй и высохшая на солнце белопузая жаба. Очень хорошо помню этих жаб - над которыми интернатские дружки изголялись. Что с ними только не делали, с безотказными меланхоличными лЯгвушками.
Движение туч предельно увлекательно. Увлекательней разве что кидать камушки в воду, прислушиваясь к улькающему звуку.
- Чего на базу не идешь? - спрашивает меня Плохиш, - он меня сменил, - Там ваша команда уже кильку пожирает.
Блаженно жмурюсь, не отвечая. Облака лишены мышц, но всё равно не кажутся вялыми. Мнится, будто они сладкие и невыносимо мягкие. Делая легкое усилие, их можно рвать руками, как ватное нутро вспоротого, источающего мутно-затхлые запахи дивана…
Ожидая отца, я часами смотрел в окно на облака, вспоминаю я. И у меня те же чувства были, что и сейчас. Что же, я с тех пор больше ни разу не смотрел так в небо? Сколько лет прошло? Пятнадцать? Двадцать? Времени не было, что ли?… За столько-то лет!…
- База! Где наше кофе? - не унимается Плохиш. Кажется, я слышу, как смеются пацаны в «почивальне». И даже представляю, как хмурится Руслан, мучаясь, оттого что не в силах придумать достойный ответ Плохишу.
«Не уймётся, пока Семёныч не обматерит», - думаю о Плохише.
«Нет, напрасно мне Плохиш напомнил о кильке…» - думаю ещё.
Чувствую ноющий, предвкушающий утоление голод.
- Ну, ты идёшь, нет? - ещё раз спрашивает меня Плохиш.
«Что-то тут не так, - думаю, - Чего он пристал…»
- Ну, как хочешь… - говорит Плохиш, и достает бутылку водки.
«Как я сразу не догадался!»
- Будешь? - предлагает Плохиш.
На голодный желудок не очень хочется, но отказаться нет сил.
«Сейчас быстренько выпью, а потом побегу закушу», - решаю.
- У меня только одна кружка, - говорит Плохиш.
- А я из горла.
Я могу пить из горла.
Плохиш наливает себе, горлышко бутылки позвякивает о кружку. Раздается резкий запах водки. Морщусь неприязненно: всё-таки я голоден.
- Ну, давай, - Плохиш протягивает мне бутылку.
Чокаемся. Зажмурившись, делаю глоток, второй, четвертый…
- Эй-эй! Эй, дружище! - останавливает меня Плохиш, - присосался…
- Спасибо, - говорю отсутствующим голосом, глубоко вдыхая носом запах мякоти собственной ладони.
Со всех концов крыши к Плохишу сползаются бойцы.
Чувствуя легкую тошноту, бреду к лазу.
Дышу полной грудью - чтобы не тошнило.
В «почивальне» забираю у жующего Скворца початую банку кильки, («Санёк, открой себе ещё одну!») и жадно начинаю есть, слизывая прекрасный, необыкновенно ароматный томатный сок с губ. Тошнота отходит.
Саня хмыкает, и ножом ловко вскрывает ещё одну банку.
Быстренько покончив с килькой, чувствую, что не прочь выпить ещё. У меня три баночки пива припасены, сейчас я их уничтожу.
- Санёк, пойдем пивка выпьем? - говорю я.
- Угощаешь?
- Ага.
Проходим по школьному дворику, ставшему уютным и знакомым каждым своим закоулком. Толкаем игриво поскрипывающие качели, - кто-то из парней, наверное, руковитый Вася Лебедев, низкий турник приспособил под качели. Только не качается никто, разве что Плохиш, выдуряясь, влезет порой на качели.