- Нет, - с необыкновенной твердостью отвечаю я.
Иду в «почивальню», вернее, - несу туда свою изуродованную, сплюснутую предрвотной тоской голову. Голова покачивается, как тяжелый, некрасивый репейник.
Добредаю до кровати, опять лезу наверх.
- Егор, твою мать! - орёт Шея. - Построение через три минуты!
Дождавшись, пока Шея отойдет от моей кровати, поднимаюсь и свешиваю ноги вниз. На нижней койке копошится Скворец.
- Саня! - зову, - Одень мне берцы.
- Ага. Щас, - отвечает Саня.
- Разве ты не можешь выполнить последнюю просьбу твоего товарища?
Саня молчит.
Я, кряхтя, перемещаюсь к нему.
- Саня! - говорю я патетично. - Где твоя жалость? Сколь сердце твое немилосердно, Саня…
Скворец накидывает автомат и молча выходит.
- Все меня бросили… - жалуюсь я появившемуся Жене Кизякову. Женя что-то жуёт.
- Чуть не вырвало… - говорит он мне.
- Похмеляются водкой… плебеи… - ворчу я, вновь одевая берцы. Разгрузка, автомат, рация, берет. Готов. Ох, готов…
Держась за стены, бреду на улицу. По дороге заворачиваю к крану. Жадно пью, не в силах остановиться. Наполняю водой берет, и одеваю его на голову. Вода льётся за ворот. Голова непроницаемо больна. Боль живет и развивается в ней, как зародыш в яйце крокодила или удава или ещё какой-то склизкой нечисти. Я чувствую, как желток этого яйца крепнет, обрастая лапками, чешуйчатым хвостом, начинает внутри моего черепа медленно поворачивать, проверяя свои шейные позвонки, злобную мелкую харю. Вот-вот этот урод созреет и полезет наружу.
На улице гудят три «козелка», полные народу - в каждый набилось по шесть человек плюс водитель. Скворец, сидящий в одной из машин, открывает дверь, зовет меня:
- Егор!
Втискиваюсь на задние сиденья.
Спустя полчаса езды мне приходит в голову поинтересоваться, куда мы едем:
- Саня, куда мы едем? - спрашиваю я тихо.
- В какую-то деревню.
Киваю головой, хотя ничего, собственно, не понял. Да и какая разница. В деревню, так в деревню.
Согнувшись, беспрестанно кусаю себя за мякоть руки - за то место, что находится между большим и указательным пальцем.
Семёныч вызывает по рации Шею, сидящего впереди меня.
- Подъезжаем, - говорит Семёныч.
- Принято, - отвечает Шея.
- Согласно оперативным данным, в доме, к которому мы едем, живут пять что ли братьев…
- «Что ли» пять или «что ли» братьев? - спрашиваю я, необычайно восприимчивый в это утро к деталям. Чувствую острое желание, чтобы Шея развернулся и вырубил меня хорошим ударом в челюсть.
- Они связаны с боевиками, - продолжает Шея, словно не слыша меня. - Или сами боевики. В общем, их надо задержать.
- Может, их лучше сразу заебашить? - интересуется Астахов.
- Задержать, - строго повторяет Шея, но всё равно слышно, что настроение у него хорошее.
- Выгружаемся, - добавляет Шея.
Трусцой бежим от окраины селенья по дороге. На улицах никого нет. Даже собаки не лают.
Хочется упасть. И чтоб все по мне пробежали, а я остался лежать на земле, весь покрытый пыльными, тяжелыми следами берцев.
Рассредоточиваемся вокруг дома. Присаживаюсь на колено, снимаю автомат с предохранителя, досылаю патрон в патронник.
Семёныч, Шея, Слава Тельман, Язва и Женя Кизяков идут к дому, вход справа. Слава Тельман горд тем, что Семёныч вновь взял его собой - дал шанс исправиться, показать себя.
Я тоскливо смотрю на Славу, на Семёныча, не Шею… Скорее бы домой, в «почивальню»…
Язва и Кизя встают у окон.
- Гранаты приготовьте, - говорит им Семёныч.
Шея бьёт ногой в дверь, она стремительно открывается, - видимо, была не закрыта.
Шея со Славой входят в дом.
- Всем лежать! - орёт Шея бодро. Семёныч делает шаг следом, но в доме раздается тяжелая пальба, и он тут же возвращается в исходное положение, прижавшись спиной к косяку. Я вижу его бешеное, густо покрасневшее лицо. Стреляют не автоматы наших парней, Шеи и Тельмана - это бьёт ПКМ - пулемёт Калашникова, я точно это знаю, я слышу это. Что же наши парни, почему они не стреляют, что с ними?
Дернувшись от выстрелов, беспомощно смотрю на Семёныча. Вижу Язву стоящего у одного окна, озирающегося по сторонам и Женю Кизякова, стоящего у другого окна, держащего в руке гранату и не знающего, что с ней делать.
- Не кидай! - кричит Семёныч Кизе.
Никто из нас, окруживших дом, не стреляет. Куда стрелять? Там в доме, наверное, наши парни дерутся… Наверняка крутят руки этим уродам, и сейчас выйдут.
Сжимаю автомат, и сердце чертыхается во все стороны, как пьяный в туалете, сдуру забывший, где выход, и бьющийся в ужасе о стены.