— Лучше будет, если мы их выморим здесь — без продовольствия вражеские солдаты или сдадутся в плен, либо вымрут от болезней — места гиблые, тут смерть под каждым кустом сидит.
Алехандро посмотрел в подзорную трубу — лагерь союзных войск, разбитый на берегу у взятого форта впечатлял своими размерами. Многие тысячи палаток, навесов и повозок буквально засыпали все побережье, стиснутое подступающими кустарниками, которые сейчас безжалостно вырубали. Местность самая неблагоприятная для долгого нахождения тут людей — скоро начнется повальная дизентерия, видно как в реке моются и справляют нужду, поят и чистят лошадей, и оттуда же берут воду для котлов — костры горели во множестве. Ведь не менее пятнадцати тысяч солдат сгрудилось — десятка полтора батальонов пехоты и три кавалерийских полка, полсотни пушек, много обозных повозок. Такую прорву людей кормить надобно, и не раз в день, и досыта да и лошадям фураж требуется.
— Хм, посмотрите внимательно, «хефе» — они воду пьют «сырую», не кипятят — понос скоро начнется, причем повальный, и это хорошо. Люди начнут слабеть, терять силы, строй потихоньку станет редеть, потом число заболевших превысит здоровых, и «союзники» сами себя изведут без нашего участия. Главное, выбить у них корабли — после того как исчезнет надежда на эвакуацию, они сами будут просить взять их в плен.
— Вы правы, дон Алехандро — они хлебают воду прямо из реки!
Лопес только покачал головой, хотя пять месяцев тому назад счел бы такое вполне допустимым. Пришлось провести наглядный эксперимент — специально отобрать два десятка абсолютно здоровых солдат, и рассадить их по краям не столь протяженного участка берега. Одни пили и ели все из кипяченой воды и ходили в подготовленное «отхожее» место. Последнее через каждые три дня меняли на другое «сооружение», откапывая яму и ставя будку. А другие вели себя, как «обычно принято», хлебали из реки, и кусты обгаживали. Через три недели эксперимент прекратили в виду наглядности результата — у первой команды ни единой потери, все здоровы и способны воевать, а вот все чины «соперника» за это время превратились в «дристунов», животом «скорбных», многие обессилили, а один несчастный умер. Так что все офицеры и сержанты, как говориться, «прониклись» столь показательным уроком, особенно когда им твердо пообещали за подобные безобразия с подчиненными, последует немедленное разжалование. А если «санитарные» потери превысят боевые, то и расстрел, и неважно, что в чистом поле нет той самой пресловутой стенки, к которой нужно поставить виновника.
— Через неделю мы атакуем неприятельскую эскадру, как только диспозиция окончательно прояснится. Эти пароходы никакой роли не сыграют, как только мы выбьем фрегаты и корветы. Перетопим как щенят в тазике, если флаги не спустят. А там пройдемся по Паране гребнем — любое встреченное судно априори считается враждебным. Да, риск есть, и немалый — в лучшем случае мы потеряем половину «миноносцев», но победа того стоит, мой генерал. Хотя мы будем всего на полпути к ней…
— Почему ты так считаешь, дон Алехандро?
— Мы не сможем выйти из Параны, хефе. У бразильцев войдут в строй броненосцы, а у нас их нет. И внезапности торпедной атаки уже не будет — выставят дозорные катера, которые начнут топить наши «пироги». Тягомотина начнется — против мониторов самым опасным оружием могут стать исключительно мины, включая и заграждения, и те, что «прицепят» к бортам «боевые пловцы». Но сейчас о том нам не стоит думать, хотя мысли следует все время держать в голове.
Мартинес усмехнулся, губы искривились — как никто другой моряк прекрасно понимал, насколько опасны броненосцы в реке. И пока они есть у императора, война будет продолжаться — мониторы вроде последней надежды державы, или припасенных шулером в рукаве тузов. Слишком велик бразильский флот — полсотни вооруженных пароходов, от фрегатов и корветов до канонерских лодок, и две с половиной сотни орудий на палубах. Это много, чудовищно много — в парагвайской флотилии осталось меньше десятка пригодных к бою кораблей, все остальные пароходы используются исключительно транспортами. И орудий меньше полусотни, из них бомбических пушек всего полудюжина, на трех речных корветах установленных. Два морских шлюпа, каждый в девятьсот тонн водоизмещения, сейчас в Асунсьоне вооружают пушками в тридцать-сорок фунтов, это все, что осталось из «серьезных» стволов. Гладкоствольные орудия уже не отливают в «Ла-Росаде», в виду их ненужности, нарезные пушки изготовить не в состоянии из-за технологических трудностей — тут нужна хорошая сталь. И теперь на заводе занимаются исключительно боеприпасами, особенно требуются снаряды к четырехфунтовым пушкам Круппа, привезенного из Пруссии БК попросту не хватит. Потому с легким сердцем можно было пожертвовать частью старых орудий, «подарив» их неприятелю, хотя «жаба душила» — лучше было бы пустить их на переплавку.