— У тебя есть эскадра, «хефе», а рассорившись со столицей, Уркис поневоле начнет с ней войну, угли недавнего конфликта, который ты улаживал, до сих пор тлеют под пеплом. Тебе нужно их только хорошенько раздуть, чтобы они ярче запылали. А в пожарах и города гибнут…
Алехандро посмотрел на Лопеса — тот только покачал головой, сильно озадаченный. Намек президент понял — столица Аргентины еще таковой не стала, Буэнос-Айрес сейчас больше в роли центра мятежной провинции, одолевшей все другие в ходе гражданской войны. Вернее «переигравший», причем благодаря непосредственной поддержке англичан и бразильцев. И если вспыхнет очередная гражданская война, а она более чем возможна, то столицу ждут скоро печальные времена — диктатура Митре многих озлобила, и против «сеньора» Бартоломе уже выступят повсеместно, причем намного смелее, благодаря победе парагвайцев при Риачуэло.
— Войну с нами аргентинцев многие считают делом одного президента, его личных амбиций, а отнюдь не интересов всей Аргентины. Вот этим обстоятельством нужно воспользоваться, Франциско.
— Генерал Уркис выступит в течение двух недель — я отправил к нему телеграмму. И как только мы направим к нему 3-я дивизию полковника Рескина, то он поднимет на мятеж восемь тысяч своих собранных ополченцев. Сейчас нужно только захватить пароходы на Паране, что у Итапиру — они нужны для погрузки войск, наших пароходов просто не хватит. А там отправим всю флотилию вниз по течению Параны. Но для этого нужно дождаться капитуляции всей армии интервентов.
— Не стоит терять время, Франциску — у Месы полтора десятка пароходов, плюс баржи «чато». Еще десяток в Коррьентесе, не считая военных, ставших нашими трофеями. Этого вполне достаточно для перевозки авангарда дивизии. Пока противник будет пребывать в ошеломленном состоянии, есть время. Мы должны извлечь максимально возможные дивиденды из сложившейся ситуации, и упрочить наше положение на будущее.
Мартинес замолчал, преувеличенно внимательно относясь к сигаре — он прекрасно понимал, что навязывать свое видение диктатору не стоит, тот сам должен все обдумать, взять его слова за основу и уже внедрять в жизнь как свое собственное решение. Без таких манипуляций трудно влиять на правителей, а Лопесы ими стали, причем наследственными, по типу пожизненных консулов. И возмущаются этим положением из-за границ, хотя там «демократиями» и не пахнет, сплошной фарс. А вот в самом Парагвае таким положением довольны, и нет никаких политических «игрищ», что разобщают нацию. У самого Алехандро давно сложилось стойкое мнение, что вся эта так называемая «борьба за демократию» не более чем отработанный механизм оставления при власти во всех странах Нового Света компрадорской буржуазии и латифундистов, которых интересует исключительно собственное обогащение, а отнюдь не интересы всего народа. Единственная стоящая сейчас особняком страна это Парагвай — тут нет олигархов, а клан Лопесов таковыми не является, чтобы там не писали про него в «свободной» буржуазной прессе. И понятно почему — мало победить, необходимо ошельмовать поверженного противника, и тем прикрыть свои собственные подлости и гнусности. Только сам народ не проведешь, у гуарани есть своя память, не навязанная извне, и они хорошо помнили даже через полтора века как поступили «соседи» с их страной, и какие бы «мосты дружбы» потом не строили.
— Буэнос-Айрес должен сжечь генерал Уркис, мы тут не причем — пусть сводят старые счеты, — после долгого молчания произнес Лопес. И негромко спросил, постукивая пальцами по подлокотнику кресла:
— В воссозданную конфедерацию должна войти Аргентина, Уругвай и наша страна, как я понимаю. Ведь так?
— Не совсем так, хефе, вернее совсем не так. Такая «Ла-Плата» не будет иметь устойчивости, и со временем аргентинские власти захотят править более слабейшими членами, давя на Асунсьон и Монтевидео. Нет, сама Аргентина должна стать конфедерацией, в ней должны быть на особом положении столичная провинция и обе провинции «междуречья». Иметь свой голос в общем собрании конфедерации, число участников которой вырастет до пяти. Сговор двоих против одного провести легко, а вот четверых против одного невозможно, тем более таких участников.
Лопес хмыкнул и неожиданно расхохотался, причем искренне, даже слезы на глазах выступили. Утерев их платком, он негромко произнес: