К рассвету уже он немного прилёг и заснул тревожным, лихорадочным сном.
На другой день к нему явился киевский блюститель митрополичьей кафедры епископ Мефодий и два архимандрита.
Епископ и архимандриты, пав перед ним ниц, подошли к его благословению. Патриарх был расстроган и дал им братские лобзанья.
Святители объявили ему, что он должен идти на собор в два часа смирным обычаем, т.е. царь и бояре хотели, чтобы он явился на собор не как патриарх.
Никон отвечал, что унизить патриарший сан он не может — это-де будет преступление против церкви. После того он объявил, что имеет с епископом Мефодием переговорить наедине.
Архимандриты удалились.
— Я писал о тебе в грамоте константинопольскому патриарху, что ты посвящён в епископы не по благословению моему; теперь даю тебе это благословение и братское целование и выражаю своё сожаление о написанном. Но ты поставлен был против правил...
— Не знал я, что это против твоего желания...
— Многое и иное творится здесь против моего желания: и проклятое уложение применяют к делам веры, и пойдут путём инквизиторов, как католики... И в Малой Руси вводят боярство и воеводства, уничтожают там все вольности... От этого я и нелюб и в изгнании. Увидишь, будет это не собор, а собрание льстецов и угодников царя и бояр... Осудят они меня и, пожалуй, в срубе сожгут...
— Что ты? что ты? Разве это возможно? Тебя так чтит народ.
— И Филиппа митрополита чтил народ, одначе его задушили.
— Теперь не посмеют, — воскликнул Мефодий, — да всё казачество поднимется тогда, как один человек.
— Одначе Брюховецкий меня взять с собою не хотел, а потом выдал Марисова с моей грамотою...
— Он теперь плачется, что сделал это нехорошее дело.
— Господь его прости... Теперь идём к обедне...
К двум часам Никон отправился на собор, причём велел нести перед собою крест.
Собинный друг его, Алексей Михайлович, был точно в таком же состоянии: когда наступила решительная минута судить и низложить Никона, ему сделалось и совестно, и жаль его.
«Кто же его возвысил, кто ему дал волю, как не я сам, — думал он. — А теперь, на соборе, я главный его судья... Нет, не судьёю я должен явиться, а подсудимым вместе с ним; и я должен оправдываться перед собором в обвинениях Никона. Так будет иное дело: не он один станет перед судом, а мы вместе с ним, и пущай нас суд разбирает. Не вправе он будет говорить, чтобы я его осудил... А если собор его жестоко осудит, если бояре потребуют его головы?.. Скорее я позволю отсечь свою, чем его выдам... Главнее всего — не допустить суд выходить из обвинений, которые я начертал... Одного боюсь, чтобы он на соборе чего не наделал, — он так горяч... Но не лучше ли примириться с ним? Да как это сделать? Он так горд, а мне не приходится... да ещё на соборе... Если бы он принёс ещё сразу повинную на соборе, так иное дело».
Эти мысли сильно тревожили царя и он почти всю ночь не спал. На другой день он выслушал обедню в придворной церкви Евдокии, но к трапезе, к обеду, не мог прикоснуться.
Волнуясь, он ходил взад и вперёд по своей комнате и раньше назначенного времени отправился на суд.
В столовой избе собор уже собрался за огромным столом, посреди него стояло царское кресло для государя; с правой стороны от него стояли два кресла, поменьше, для восточных патриархов.
По бокам зала виднелись у стен скамьи, обитые бархатом. Когда царь вошёл, он направился прямо к своему месту. Патриархи уселись на свои. На правой стороне от царя сели по старшинству митрополиты, архиереи и другие святители; на левую сторону разместились свидетели: бояре, окольничие, думные дворяне и дьяки.
На столе близ царя, по левую руку, лежали правила и разные дела, относящиеся к Никону.
В передней что-то зашумело, засуетилось и меж боярами послышалось:
— Патриарх приехал.
Не смирным обычаем явился Никон, а как патриарх: впереди него несли крест, и когда он появился, все, начиная от царя, поднялись с места.
По обычаю он прочитал входную молитву и молитву за здоровье государя и всего царствующего дома, за патриархов и за всех православных христиан.
После того, обращаясь к царю, Никон трижды поклонился ему до земли, а патриархам он поклонился дважды.
Когда кончилось приветствие патриарха, указали Никону сесть по правую сторону, т.е. на скамье, где разместились архиереи.
Никон обиделся, видя, что ему особого места нет, и сказал:
— Я места себе, где сесть, с собою не принёс, — разве сесть мне тут, где стою. Пришёл я узнать, для чего вселенские патриархи меня звали?
Алексей Михайлович понял, что с ним сделали вещь неприличную, и чтобы сгладить это первое неприятное впечатление, или, быть может, желая сделать шаг к примирению с ним, он, неожиданно для всех, подымается с места, обходит стол со стороны святителей и становится рядом с Никоном.
С минуту оба стояли друг близ друга и их занимали следующие мысли и чувства:
«Вот как, — думает Никон, — чтобы меня заесть, он отступил и от обычая, и от царского достоинства. По обычаю дьяк должен меня винить, а здесь он сам это делает. Да и место ли царю стоять перед судом?»
Лицо Никона становится при этом и высокомерным и гневным.
«Хоша б он один взгляд мне послал с любовью, как это делывал когда-то, — думает Алексей Михайлович, — а то глядит на меня точно на змия».
Царь при этом и бледнеет и краснеет, губы его дрожат, пот выступает на лбу, и он с большим усилием, не столько сконфуженный, как сокрушённый сердцем, начинает говорить со слезами на глазах:
— От начала московского государства соборной и апостольской церкви такого бесчестия не было, как учинил бывших патриарх Никон: для своих прихотей, самовольно, без нашего повеления без соборного совета церковь оставил, патриаршества отрёкся, ни кем не гоним, и от этого его ухода многие смуты и мятежи учинились: церковь вдовствует без пастыря девятый год, Допросите бывшего патриарха Никона, для чего он престол оставил и ушёл в Воскресенский монастырь.
Патриархи обратились с этим вопросом к Никону:
Никон. Есть ли у вас совет и согласие с константинопольским и иерусалимским патриархами меня судить? А без их совета я вам отвечать не буду, потому что хиротонисан я от константинопольского патриарха.
Царь Алексей Михайлович(шепчет ему). Мы тебя позвали на честь, а ты шумишь...
Паисий и Макарий указывали ему на свитки, содержащие будто бы уполномочие от двух остальных патриархов; но эти свитки заключали в себе только ответные пункты на вопросы нашего правительства по отношению дела Никона. Никон как будто удовольствовался ответом патриархов.
Никон. Бью челом великому государю и патриархам: выслать из собора недругов моих Питирима, митрополита новгородского и Павла Сарского (Крутицкого) — они хотели меня отравить и удавить.
Выслушивается по этому предмету ответ Павла и Питирима, а Никону отказывается в их отводе.
Патриархи. Для чего отрёкся от патриаршества?
Никон (рассказывает о теймуразовскому обеде и о всех других оскорблениях).
Царь. Никон писал ко мне и просил обороны от Хитрово, в то время, как у меня обедал грузинский царь, и в ту пору разыскивать и оборону я не мог давать... Никон патриарх говорит: будто человека своего присылал для строения церковных вещей, но в ту пору на Красном крыльце церковных вещей строить было нечего, и Хитрово зашиб его человека за невежество, что пришёл не вовремя и учинил смятение, и это бесчестие к Никону патриарху не относится. А в праздники мне выходу не было, за многими государственными делами. Я посылал к нему князя Трубецкого и Родиона Стрешнева, чтобы он на свой патриарший стол возвратился, а он от патриаршества отрёкся, сказывал: как-де его на патриаршество избирали, то он на себя клятву положил — быть в патриаршестве только три года. Посылал я князя Юрия Ромодановского, чтобы он вперёд великим государем не писался, потому что прежние патриархи так не писались, но того к нему не приказывал, что на него гневен.