Наступил вечер, и вскоре сильно стемнело; дали знать, что Никон и спутники его выступили из села на юг, по проселочной дороге.
Стрешнев сел в экипаж и поскакал со стрельцами по указанному ему пути; впереди его мчались проводники, данные ему Сытиным, с двумя факелами в руках.
Вскоре они догнали Никона. Видя поезд, Никон и его спутники сошли с дороги в сторону.
– Стой! – крикнул Стрешнев.
Экипаж, стрельцы и проводники остановились. При этом крике Ольшевский обнажил саблю, а Долманов взвел курок пистолета.
Стрешнев выскочил из экипажа и стал приближаться к Никону.
– Стрелять буду! – крикнул Долманов.
– Изрублю! – возвысил голос Ольшевский.
– Я без оружия, – хладнокровно ответил Стрешнев. – Можете рубить и стрелять… Святейший патриарх, я по указу государеву…
– Лжешь, щенок, не может быть у тебя указа, – крикнул Никон.
– Факел сюда, – хладнокровно ответил Стрешнев.
Проводник соскочил с коня, Стрешнев передал царский указ.
Прочитав его, патриарх ужаснулся:
– Покоя мне не дают… Да это хуже жидов, хуже юродивого гонения. Там Христа гоняли из града в град, но не преследовали… Хочу уйти от греха и зла… и не дают… Умалился я… образ принял мужика… хочу идти в Киев пешком. Оставил вам все, уношу с собою одно лишь грешное свое тело, и того вам жаль… Неугоден я вам… окоростовел в гонении и в смраде вашего зла, – так и отпустите… Не поеду я с тобою…
Никон хотел продолжать путь.
– Указ царя, – воскликнул Стрешнев, – взять тебя силою. Коли сам не послушаешься, коли сам не возвратишься.
– Поглядим, как у тебя станет дерзновения взять патриарха, – вознегодовал Никон.
– Стрелять буду! Убью! – крикнули в один голос Ольшевский и Долманов.
– Прочь оружие, – крикнул на них патриарх, – пущай берет, а я не пойду назад…
Стрешнев велел стрельцам спешиться и, взяв несколько человек с собою, подошел к патриарху.
– Бери, бери, – крикнул тот.
Они схватили на руки Никона, понесли его к экипажу и посадили туда.
Стрешнев хотел тоже сесть в коляску.
– Не смей, выброшу тебя, щенка, отсюда… Много чести тебе сидеть рядом с патриархом… с ним может сидеть так только один великий государь, – крикнул Никон.
Стрешнев велел одному из стрельцов спешиться, сел на коня и велел кучеру ехать.
Экипаж тронулся в обратный путь, и не более как через час они возвратились в монастырь. Князь Одоевский велел к воротам обители поставить стрельцов, а на другой день, арестовав Ольшевского и Долманова, он отправил их в Москву.
Историю эту затерли, и о ней упоминается только у Паисия в записке его к царю о Никоне.
Послы оставались еще несколько дней в обители, то есть до 23 июля. Между тем наступил воскресный день. Никон служил в приделе распятия Христова, где есть изображение святой Голгофы, Животворящему Кресту и читал страстное Евангелие, причем с особенным подчеркиванием произнес слова:
– «Вот уже пришла воинская стража, Ирод и Пилат явились в суд: приблизились архиереи Анна и Каиафа»…
При этом Никон толковал Евангелие и евангельские события и применял их к своим напастям.
Видя, что они с ним ничего не поделают, послы сочинили, что перед отъездом они имели следующий разговор с ним:
«Дайте мне, – будто бы говорил он, – только дождаться собора, я великого государя оточту от христианства, уже у меня и грамота заготовлена…»
«Ты забыл страх Божий, – будто бы послы отвечали, – что говоришь такие неподобные речи! За них поразит тебя Бог: нам такие злые речи и слышать страшно. Только бы ты был не такого чина, то мы бы тебя живого не отпустили…»
Потом послы хотели показать, что патриарх еретик или папист, и поэтому передали, что они спросили его, почему он прислал Паисию выписку из сардикийского Вселенского собора, в которой говорится о папе.
«Папу, – отвечал будто бы Никон, – почему за доброе не почитать? Там верховные апостолы Петр и Павел, и он у них служит».
«Но ведь папу на соборах проклинаем, – воскликнули послы».
«Это я знаю; знаю и то, что папа много дурного делает», – возразил Никон.
Никон впоследствии пояснил, что последнее он закончил словами: «а потому мой папа патриарх Константинопольский», о чем послы в сказке своей умолчали.
В заключение, желая на Никона свалить вину в распространении раскола и самого его возникновения, вследствие шаткости его собственных действий, послы задали ему вопрос:
«Для чего ты ввел мир в великий соблазн: выдал три служебника и во всех рознь, и в церквах от того несогласие большое?»
«Теперь поют, кто как хочет, – отвечал Никон – и все это делается от непослушания; а если я в книгах речи переменял, то переправлял я по письму и свидетельству вселенских патриархов».