— Я побуду здесь, Исабела! — решительно заявила Адина. — И не беспокойся — я ненадолго.
Над корытом со щелочной водой от цветного ситцевого тряпья поднимался пар. Со сковородки на плите несло запахом жареного сала. В одно мгновение возле Адины завертелись двое мальчишек, которые разрывались между искушением потрогать ее шубку и боязнью заслужить неодобрение старшей сестры. И удовольствовались тем, что в один голос объявили:
— Тетя, у Михэицэ ангина!
— Не может быть! — преувеличенно изумилась Адина, чтобы доставить малышам удовольствие.
— А вот и может! Он не послушался и вышел на улицу, у него началась ангина, и теперь он лежит в кровати.
Лежавший в кровати третий мальчуган, чей плач она слышала, и был тем самым Михэицэ; лицо его было заплакано, он все еще жалобно всхлипывал, держа во рту палец.
— История все та же, как видишь!.. — сказала Исабела.
Она вытерла ребенку слезы, усадила его между подушками, велела двум другим сесть рядышком на краю кровати, сняла с огня сковородку и лишь после этого присела на стул напротив Адины.
Это была некрасивая девушка без возраста. Лицо ее можно было бы счесть даже вульгарным, если бы не синие, необычайно ясные глаза.
В эту минуту извозчик постучал кнутовищем в окно.
Он держал оставленные в санях свертки.
— Опять? — с упреком сказала Исабела. — Тебе непременно хочется напомнить мне о моем положении, о том, что я принимаю подарки, а сама ничего не могу подарить.
Адина выслушала ее с мирной улыбкой.
Она даже поддакнула ей:
— Вот-вот! Такая уж я извращенная натура, — так и хочется напомнить тебе, что в твоем положении приходится принимать — и никогда не отдавать… Пусть это будет единственным грехом в моей жизни и единственным унижением в твоей… А теперь будь умницей, пойди и возьми свертки, а упреки отложи до другого раза.
— Иду…
— И мы с тобой! — горя нетерпением, предложили свои услуги оба мальчугана, сидевшие на кровати. — А ты нам инжир привезла?
— Конечно, Амелика! Разве можно забыть про инжир? Конечно, привезла ваш инжир и ваши апельсины.
Мальчишки кинулись к Авраму, извозчику, который раздал им свертки. Адина все улыбалась, словно старшая сестра, готовая терпеливо ждать, пока неразумная младшая перестанет дуться.
— Ты слышала? — сказала Адина. — Их инжир! Разве могла я, Исабела, щадя твое самолюбие, оставить их без инжира? Их радость — моя радость… Да и твоя, дорогая моя Изабелла Кастильская!
От этой старой шутки подруги Исабела вспыхнула.
Опустив глаза, взглянула на носки своих прохудившихся туфель, которые скалились мелкими гвоздями отставшей подошвы, — точь-в-точь зубастые пасти неведомых кровожадных зверей, — и словно насмехались над нищетой этого дома.
— Если бы только инжир и апельсины!.. Но ты ведь не забываешь и обо всем прочем, чего у нас тоже нет. Ни у них, ни у меня. Помнишь, что идешь к голодающим! Может быть, даже воображаешь, что мы тебя ждем и ждем ради этого. А я не хочу! Не хочу, не хочу, чтобы ты так думала!
Адина встала со стула и подошла к Исабеле. Взяла ее за подбородок и заглянула в заплаканные глаза.
И сказала с укором, уже без улыбки:
— Исабела, если я еще хоть раз услышу от тебя такое… Нет. Если только почувствую, что ты так думаешь, пусть даже молча, — знай, я больше не переступлю порога твоего дома.
— Это угроза? — нервно засмеялась Исабела.
И тут же, тряхнув головой, высвободила подбородок, закрыла лицо руками и разрыдалась.
— Пожалуйста, прости меня! Иной раз я бываю такая злая… И не могу сдержаться. Иногда я злюсь даже на них.
Мальчик в постели, увидев ее слезы, тоже заревел. Адина не знала, кого утешать. Хотела успокоить Михэицэ, но тот в исступлении замахал на нее кулачками.
— Плотивная! Иди отсюда. Не хотю тебя видеть! Каждый лаз после тебя Белуца плачет… Уходи, плотивная, нехолосая!
Больному мальчику, сидевшему между подушек, не было еще и четырех, но в памяти его уже запечатлелось: каждый раз после появления подруги старшая сестра его заливается слезами.
Стоя посреди комнаты, Адина глядела то на мальчика, то на Исабелу, сотрясавшуюся от рыданий.
— Это правда, Михэицэ? Исабела, это правда?
Так значит, каждое ее посещение, доставлявшее, как ей казалось, только радость и немного тепла, на самом деле кончалось слезами?
— Это правда, Михэицэ? Правда, Исабела?