И вдруг в это молчание ворвались через окно голоса и шум колядующих.
— С ума эти ребятишки сошли!.. — всполошилась госпожа Ветурия. — Что, у них дома своего нет? Или позаботиться о них некому?.. Ведь они же простудятся… А может, с ними что-то случилось?.. Подите одарите их. И скажите, что им давно уже пора по домам и спать.
Госпожа Ветурия, от природы молчаливая, высказалась много пространней и поспешней обычного, и от этого ей стало легче. Думы оставили ее.
— Дайте мне денег, у меня больше нет… — признался Иордэкел Пэун, тряся кошельком, из которого выкатилось на стол несколько монет времен Веспасиана, Карла Пятого и Деспот-водэ.
Они набрали, сколько могли. Одарили колядующих. И ребятишки взяли деньги, вопреки внезапному и великодушному решению старшого без всякой корысти возвестить самому порядочному в городе человеку приход Нового года со всеми его надеждами и радостями.
— Нельзя было не взять, он небось обиделся бы, а господина Иордэкела обижать грех! Ну, теперь айда по хибарам, слышь! Мы больше двухсот лей набрали, доброго здоровья господину полковнику Цыбикэ, легкая у него рука.
Под высоким синим ночным небом скрип шагов пятерых человечков по скованному морозом снегу слышался все слабее и слабее, удаляясь в сторону низких лачуг предместья, погруженных во тьму.
Старики опять остались одни; глядели на стоявший меж ними прибор чужой для них внучки, и каждый ждал, чтобы первым поднялся другой.
Стенные часы пробили час.
Взгляды их встретились. И оба поняли, что их посетила одна мысль, одно воспоминание, одно и то же ожившее горе.
Стекло часов было с трещиной, которая появилась тридцать лет назад — досадная неловкость сына, какие случались с ним очень редко, — был он тихий и послушным, словно объединял в себе добродушие и кротость нрава обоих родителей. Произошло это в такую же новогоднюю ночь. Сын приехал на каникулы. В доме были гости. Он влез на стремянку, хотел поставить часы по своему хронометру, только что купленному в Бухаресте. Но потерял равновесие. И попал ключом по стеклу. Для него все обошлось легким испугом и царапиной. Часы идут вот уже тридцать лет, не убегая вперед и не отставая, и по-прежнему отбивают время. Лишь человеческое сердце остановилось, его больше нет. А другое сердце, которое могло бы им его заменить, становится все более чужим и непонятным.
Казалось, старики просто следят за бегущей по кругу минутной стрелкой или, может быть, смотрят на треснутое стекло. Но взгляд их был устремлен дальше, в невидимое, без начала, без конца, без меры. В пустоту, где им было так одиноко и которая смыкалась вокруг них, заставляя теснее прижаться друг к другу.
Госпожа Ветурия поднялась первой. И вдруг, ухватившись за спинку стула, замерла и прислушалась.
У ворот загудел автомобиль. Хлопнула дверца. Стукнула калитка, заскрипел под ногами снег, зазвонил звонок у дверей.
— Что бы это могло быть? — удивился Иордэкел Пэун. — Не иначе что-то случилось.
Он привык, что его зовут, как только у кого-нибудь что-нибудь случилось.
На этот раз ни с кем ничего не случилось.
На пороге стоял улыбающийся Анибал Сава, сын господина префекта Эмила Савы, столичный студент и ранний поклонник чарльстона. Первым делом он окинул глазами комнату. Произнес с досадой:
— Как? Вы одни?
И только потом, сообразив, что не соблюл принятого среди цивилизованных людей ритуала, рассмеялся:
— Простите. Целую ручку, госпожа Ветурия! Многих лет и счастья в новом году, господин Иордэкел! Вы удивлены, зачем я здесь в такой час?.. Могу ответить сразу… Я, собственно, для того и пришел, чтобы сразу сказать вам… Я приехал за Лолой… За мадемуазель Лолой. У меня письмо от maman. Есть послание и от papa. Так сказать, родительское соизволение, хоть я уже и не маленький!
Анибал Сава протянул письма госпожи и господина Эмила Савы, поискал глазами стул, не дожидаясь приглашения, уселся и закурил сигарету, пуская дым старикам в лицо.
Спросил со смешком:
— Ну как, полный порядок? Подписи подлинные… Вы ведь в таких делах дока, господин Иордэкел!
Старики переглянулись, недоумевая, как им быть.
В своем послании госпожа и господин Эмил Сава просили госпожу и господина Пэуна разрешить мадемуазель Лоле Пэун, невзирая на поздний час, принять участие в увеселениях и танцах, имеющих быть в доме госпожи и господина префекта Эмила Савы. Госпожа и господин Эмил Сава изъявляли готовность предоставить в распоряжение мадемуазель Лолы Пэун автомобиль и заверяли госпожу и господина Иордэкела Пэуна, что их внучка будет веселиться в кругу почтенного семейства.