С книгой в руке она перешла от этажерки к столу.
На столе ее ждали парижские журналы и письма, принесенные Лисаветой. Она сдвинула их в сторону, чтобы положить книгу. Машинально взглянула на один из конвертов. Узнала марку со звездой Мексики, орлом, священным крылатым змеем и венком из колючих кактусов. Узнала почерк. Письмо было от Мерседес, подруги по швейцарскому пансиону. Одна из двенадцати тогдашних подруг, что рассеялись теперь по всем уголкам планеты, до сих пор еще посылает ей весточки о своей нынешней жизни, непременно возвращаясь к воспоминаниям их молодости, то грустным, то озорным, но всегда окутанным элегическим облачком грусти. В другой раз она бы нетерпеливо вскрыла конверт и жадно прочитала письмо подруги. Мерседес ждала ребенка. Второго. Если будет мальчик, его назовут Эстебаном, если девочка — Луисой. Когда она читала как-то ее последнее письмо, на глаза навернулись слезы, и целый вечер воспоминания и раздумья не оставляли ее.
Но теперь она отложила письмо, не распечатав.
Из-под него выскользнул еще один конверт. Почерк был незнакомый, мелкий, бисерный. Незнакомый. И все-таки знакомый, будто она только что его где-то видела. Глаза Адины обратились к раскрытому на столе тому с автографами Теофила Стериу разных эпох.
Разорвав задрожавшими руками конверт, она стала искать подпись в конце письма.
И нашла.
Теофил Стериу.
Бисерным почерком, хоть разбирай в лупу…
Ей писал покойник!
Адина Бугуш провела пылающими пальцами по пылающему лбу.
Да! Пришло письмо от покойника.
И прочла:
«Милостивая сударыня.
Согласитесь, что излишне просить извинения за задержку с ответом, который я и теперь объясняю чистой случайностью.
По старой и глупой привычке, я не читаю писем. Их слишком много. И невозможно ответить на все. Если бы я отвечал на все письма, которые каждое утро грудой ложатся на мой стол, то кто бы вместо меня писал романы Теофила Стериу? Если бы я отвечал только на некоторые, то как объяснить несправедливость к остальным? Поэтому я их не вскрываю. Так проще. Я жду, пока они устареют. Потом, месяца через два-три, даже если их вскрыть — они не представляют уже интереса. Ханци (Ханци моя стряпуха, домоправительница, секретарь и цербер у дверей) швыряет их в печь. Операцию эту она проделывает неукоснительно в течение вот уже пятнадцати лет. Это не жестокость и не кощунство. Кто не бросает в огонь писем двух или трехмесячной давности?
Таким образом, сударыня, письмо ваше избежало судьбы всех прочих в силу чистой и, теперь могу признаться, благословенной случайности. Долгое время оно служило закладкой в книге, куда попало, будучи извлечено из груды других, волею все того же случая. Я наткнулся на него, и прежде чем зачислить по ведомству Ханци, невольно прочел на конверте Ваше имя. Бугуш! Имя мне очень знакомое, поскольку в предпоследнем своем романе я, может быть, по предосудительной беззастенчивости, злоупотребил кое-какими писательскими привилегиями по отношению к этому беззащитному имени. Героя моего зовут Санду Бугуш. И вот на конверте читаю: Александру Бугуш, адвокат. Мой Санду Бугуш, живущий в достаточно отдаленную эпоху, где-то в начале XVII века, — злодей, изменник, трус, клятвопреступник и т. д. и т. п. В конечном счете эта тряпичная кукла берет на себя все грехи, которые романист свободен взвалить, не боясь ответственности, на героя, являющегося плодом его воображения. Я припомнил, что в начале XVII века род Бугушей действительно существовал. Хроники о нем упоминают. Возможно, читая их, я и запомнил это имя. И подумал, что адвокат Александру Бугуш — наверное, потомок этих Бугушей — мог почесть задетой фамильную честь. Быть может, решил я, мне угрожает судебный процесс, где от меня потребуют перекрестить моего героя, уничтожить тираж и т. д. и т. п. Поверьте, такие случаи бывали! Если бы не так, то не было бы нужды в адвокатах. Перспектива процесса позабавила меня, а в моей жизни не так много поводов позабавиться.
Должен вам признаться, сударыня, что именно ради этого низменного удовольствия я и распечатал Ваше письмо.
И тотчас понял, какое непростительное беззаконие совершила бы Ханци, отправив его в свой крематорий. Я даже ощутил угрызения совести. Пожалуйста, не улыбайтесь, — очень жестокие угрызения совести. Сколько же не менее драгоценных писем отправили мы в огонь помянутой печки за эти пятнадцать лет? Как видите, первым результатом Вашего письма было решение лично и строго просматривать почту, дабы избавить Ханци от бремени новых преступлений, которые она творит с безмятежной невинностью. Решение, разумеется, несколько запоздалое. И все-таки лучше поздно, чем никогда! Жизнь, надеюсь, предоставит мне достаточный срок, чтобы исправить прошлое и искупить мою вину.