Пролетка еле тащилась по Большой улице, чересчур оживленной по случаю весны и ярмарочного дня. Двигаться быстрей не было возможности, ехать переулками было бы еще труднее из-за отпряженных телег, стоящих подвод и выпряженных быков, мирно и тупо пережевывавших свою охапку сена, лошадей, хрупавших овсом из привязанных к мордам торб.
Был большой базарный день, знаменитая весенняя ярмарка, которую превосходила лишь осенняя, в августе — с большими качелями и представлением, с колесом счастья и цирком.
Осенью ярмарка располагается на равнине у подножия Кэлимана по соседству с кладбищем. А сейчас торговля шла везде и как попало. Город запрудили крестьяне, которые приехали кто купить, кто продать. И теперь, в своих белых портах, они неспешно расхаживали по улицам, не обращая внимания на клаксоны автомобилей и окрики отчаявшихся извозчиков. Торговцы, торчавшие у дверей своих лавок, зазывали их внутрь, предлагая кожи для постолов, обувь, ситец, глыбы соли, гвозди, шляпы, рулоны грубой небеленой шерстяной ткани, ремешки для постолов, плужные цепи и оконное стекло, чугунные горшки и жестяные ведра. Хозяева расхваливали товар, торговались, клялись, били себя кулаком в грудь, бросались вослед какой-нибудь суровой хозяйке и тащили ее назад, обещая сбавить цену.
Для этих людей ничего печального и непоправимого не произошло, хотя Теофил Стериу был самым чутким защитником незаметных судеб и почти единственным из современников, кто мог, словно добрый и заботливый великан, склониться над человеческим муравейником, пытаясь с тщательностью энтомолога уяснить себе образ жизни и повадки людей, их драмы и страдания, скрытый механизм инстинктов, надежды и несчастья, что заложены в каждой из судеб. И этого друга, который увековечил их жизнь и страдания, они потеряли навсегда. Они не знали его имени. Не знали, что он жил для них, писал о них и умер затворником в своей келье, остановившись на середине страницы, не дописав строки.
Все это дошло до сознания немногих, для немногих имело реальный смысл, и совсем немного тех, кому предстоит еще узнать об этом сегодня из некрологов, напечатанных в газете.
А пока что город будоражили события более насущные и животрепещущие. Месяц назад сменилось правительство. На носу были выборы. Господин префект Эмил Сава сделал крутой вираж: руководствуясь расчетами, которые никому еще не удавалось раскусить, порвал со своей прежней партией, перешел на сторону оппозиции и, оставаясь префектом, с жестокосердием сатрапа вел избирательную кампанию против своих вчерашних соратников. Окружающие села отрядили в город своих людей, обученных новому для них ремеслу политики — поразузнать, что говорится и что готовится. Базарный день был подходящим случаем для такого расследования. Агенты господина префекта Эмила Савы трудились в поте лица. Вербовали новое войско. Уламывали колеблющихся. Корчмы гудели от новообращенных клиентов.
Смерть Теофила Стериу произошла где-то чрезвычайно далеко, и известие это ничуть не взволновало людей, совершенно чуждых его нелепому затворничеству.
Обо всем этом грустно размышляла Адина Бугуш, трясясь в пролетке с разбитыми рессорами, которая, миновав Большую улицу, окраинными переулками приближалась к дому Исабелы.
Старик Дуламэ не встретил Адину у ворот. Словно раскаленным железом ее обожгла мысль: она не была здесь целых два месяца. И все потому, что раз от разу Исабела принимала ее все холоднее, а настойчивость была бы воспринята как неделикатность. Теперь (она погладила замшевую сумочку с письмом Теофила Стериу) вот здесь заключено волшебное слово, которое разрушит злые чары и разгладит лоб, изборожденный морщинами — следами безысходного горя. Но старик Дуламэ не встретил ее у ворот.
Странно.
И на улице, залитой ласковым и щедрым весенним солнцем, не видно играющих детей. Нет знакомых занавесок на окнах комнаты Исабелы, где стоит этажерка с испанскими книгами, на стенах развешаны иберийские ландшафты и где теперь, когда веет ласковый ветер апреля, уже нет надобности топить печь.