Итак, во сне все, кроме Пантелимона Таку, были готовы грезить вечно, чтобы не возвращаться, проснувшись, к постылой действительности своей и не своей жизни.
Один Григоре Панцыру, теребя свою встрепанную бороду, пребывал в этот час среди мира нищеты, отделенного от мира «Ринальти» невидимой, но глухой стеной. Там, в корчме городской окраины, он сидел за неубранным, грязным столом с мокрыми кругами от стаканов и, выколачивая трубку о сиденье деревянной скамьи, оглушительно хохотал, слушая, как Таке-фонарщик, пьяница и бездельник, снова и снова рассказывает, отчего господин примарь Атанасие Благу не может уволить его со службы, хоть он и пьяница и бездельник.
— Госпожа Клеменца за меня хлопочет, сердешная… Ей-богу, господин Григоре! Заступается за меня, вот господин примарь и не может со мной ничего поделать… Все ж таки это я носил им записочки… Бывало, как дело запахнет жареным, я сразу к ней: «Что прикажете делать, госпожа Клеменца?» А госпожа Клеменца в ответ: «Ступай, Таке, и ни о чем не волнуйся!» Потом идет в контору к господину примарю и выручает Таке из беды, даром что он пьяница и бездельник, сами знаете, господин Григоре… Так вот и выручает — ведь ногти у госпожи Клеменцы тонкие и острые… А Таке себе выпивает. Здесь ему все с рук сойдет!
Поэтому один только Григоре Панцыру, покинувший корчму на окраине далеко за полночь, оставив фонарщика Таке дремать, уронив голову на стол, — только он один увидел, как мягкими пушистыми хлопьями густо повалил снег.
Он шагал по белым от снега улицам — в расстегнувшейся на груди рубахе, сбившейся на затылок шляпе, подставляя падающим хлопьям свой шишковатый лоб, сократовский нос и спутанную бороду фавна. Волосатыми пальцами он нащупывал в глубине кармана обломок цветного мелка, с нежностью думая о черной доске, что висит на стене у него в комнате и на которой через какой-нибудь час он вновь будет писать корни и уравнения, синусы и котангенсы, формулы из таблицы логарифмов, до которых в Кэлимане никому нет дела.
Он брел не спеша по белым безлюдным улицам, одобрительно бурча себе под нос:
— Сдается мне, снег нынче валит чудесный. Это мне нравится!.. Похоже, пришла — и уйдет в свой черед — еще одна зима… Это мне тоже нравится. Можно сказать — даже очень нравится!
Он шагал вдоль домов с занавешенными слепыми окнами, погруженными в тревожную тишину. Он знал, что снится каждому из их обитателей, потому что давно уже, словно в раскрытой книге, читал их скрытую жизнь и понимал ее лучше, чем они сами; потому что давно уже вычислил ее, словно тригонометрическую функцию с помощью логарифмической таблицы.
— Для них это полезно!.. Обрадуются завтра снегу и позабудут, что за жизнь вокруг… Мне это нравится! Пускай забудутся на часок…
Так, говоря сам с собой, он дошел до своей покосившейся лачужки, толкнул плечом калитку, вошел и заперся в комнате с черной доской; винные и коньячные пары уже выветрились из головы, и он с ясным и холодным чувством наслаждения, посещавшим его каждую ночь, стал писать и стирать цифры, формулы, корни и уравнения.
На улице все так же бесшумно и весело кружили снежные хлопья, словно сюрприз, приготовленный загодя для тех, кто спал, укрывшись в глухих стенах своих жилищ.