Ладно. Оружие есть, людей найти осталось.
— А кони? — Задал я еще один тревожащий меня вопрос.
— А вот с конями беда, боярин. — Григорий покачал головой. — Личный скакун воеводы, заводной или вьючный. Ефима Конь… Ну ты их видел всех, вы же отрядом ходили куда-то. Помимо этого, еще четыре. Это если наших не считать.
— Мда…
Придется воевать пехотой.
И как одолеть медленными пешими, да еще и не опытными, необученными людьми быструю конную рать? Еще же надо учесть, что татары, это те, кто в седле родился и с луком на ты. Противостоять им в открытом бою — шансов мало. Только хитростью.
Но, где наша не пропадала. Мысли у меня были на сей счет.
— Как съездил, боярин? — Григорию было интересны итоги.
— Хорошо. Узнал кое-что. Кстати, как француз?
— Какой — Подьячий не понял моего вопроса.
— В подвале, в тереме сидит, песни поет.
— Ааа, лях. — Хмыкнул Григорий. — Да, а что? Сидит.
— Пойду, гляну. А ты здесь давай, дальше. Чтобы списки были, а то я как с атаманами воронежскими поговорю, зайду с просьбой.
— Хорошо, боярин, жду.
Мы распрощались. Вышел, двинулся к терему. На двор в этот момент въехало двое. Я их видел на службе, что утром по моей просьбе здесь организована была. Первые гости, сотники. Хорошо.
Я вида не подал, пускай воевода встречает, размещает. Сам чуть позднее буду.
Они на меня глядели недобро. Ну как смотрят на того, кто со своим уставом в чужой монастырь пришел, как-то так. Двинулись к терему, к парадному входу, где Фрол Семенович встречать вышел.
А мне в подвалы надо. В темницу, если это, конечно, она.
Подошел. Там, чтобы наблюдать за пороховым складом и входом в погреб, стоял на посту один из служилых людей, верных воеводе.
— Ключ у тебя?
— Бог с тобой, боярин, какой ключ. Под засовами он.
Пожал плечами, подошел. Поднял деревяшку, сунулся внутрь, вниз. Повеяло холодом, спустился по ступенькам. Было темно, маленькие окошки у самого потолка освещали пространство довольно плохо. Слева и справа стояли какие-то кадки, бочонки, пахло кислятиной, но достаточно приятно. Капуста, что ли, или может квас?
Напротив входа дальше вглубь виднелась пара дверей. Одна частично открыта, и там тоже хранился какой-то съестной припас. Запах привычного погреба. Овощи, лежащие здесь давно, с осени слегка начали подгнивать, преть, прорастать. Что давало те самые ароматы.
А вот от другой двери, закрытой на засов так, что еще и петля его держала, не подденешь изнутри никак, не откроешь — слышалось человеческое дыхание. Пахло неприятно — грязным, давно, очень давно не мытым телом, мочой и дерьмом. Как часто у заключенного выносят срамное ведро? Судя по тому, что ведет он себя плохо, буянит, а также по запаху — раз в неделю, в лучшем случае.
Мда, условия содержания лютые.
Ну ничего, поговорим. Военные специалисты мне нужны до зарезу. А этот француз мог быть как раз таким.
— Рано идти, рус. Ждат смерт?
Этот голос принадлежал усталому, истощенному человеку, но чувствовались в нем некие нотки непокорности. Акцент тоже говорил сам за себя, гнусавый французский слог.
— Пришел поговорить с тобой, пленник. — Я перешел на знакомый мне французский.
За дверью замолчали. Не ждал пленник гостей, что обратятся к нему на родном.
Глава 20
Ну что, француз, поговорим.
Владел я их языком не в совершенстве, да и изменился он за четыреста лет прилично. Но все лучше, чем слушать обрывки поломанных фраз на русском и догадываться о том, что имеет в виду. Плюс эффект единения с человеком. Вряд ли он здесь часто встречал тех, кто знал его говор.
За дверью послышалась возня.
— Кто ты? — Донеслось спустя несколько секунд. — Ты дьявол? Пришел искушать меня. Или эта страна свела наконец-то меня с ума? А может, я мертв, и ты ангел господень? Пришел забрать меня отсюда.
— Я, русский. Я знаю твою речь. — Давать ему надежд я не планировал. — Как твое имя, пленник.
— Франсуа. Франсуа де Рекмонт. Святая дева, я схожу с ума. — Голос его стал звучать более надрывно. — Как, здесь, в этих бескрайних, безлюдных лесах? В этой северной стране? Как?
— Франсуа, мое имя Игорь Данилов, и я могу освободить тебя.
— Что есть свобода, если я не волен распорядиться ей. В этой земле все немы. Я сам здесь нем. Даже господь отвернулся от меня. Здесь он говорит на их наречье — языке холода и страданий. Дева Мария, помилуй меня.
Он произнес какой-то речитатив на латыни. Я не настолько хорошо знал этот язык, но фраза, уверен, имела религиозный характер.