Основные потери пришлись на полковых казаков и людей братьев Чершеньских. Судя по лицам говоривших, такой расклад воронежскому атаману не очень нравился. Но, говорить то-то против и оспаривать уже случившийся факт, выговаривая мне что-то и просит каких-то преференций он не решился. Да и раненный был, может силы тратить не захотел.
Но, чувствовал я в нем какой-то зреющий подвох.
Продолжили.
Раненные, по словам Ваньки и прочих атаманов, которые в нашем госпитале были, почти все на поправку идут. Человек пятнадцать в тяжелом состоянии. Серафим для них молитву предложил сотворить. Я одобрил, после военного совета — сразу.
— Давай и про мертвых подумаем, Серфаим. — Добавил. — Захороним, отдадим воинские почести, крест поставим или может памятник какой. Ты человек в этом больше понимающий, на тебя надеюсь.
— Сделаем. — Поп поднялся, перекрестился, вернулся на лавку.
Остальными собравшимися предложение также понравилось. Была мысль вести их в Воронеж, семьям, у кого они были. Но раз увековечить воевода, в моем лице, предложил, то расценено это было, как дань уважения.
Дальше дело пошло о трофеях.
Григорий доложил, сколько всего захвачено. Особенно радовали и в то же время пугали объемы лошадей. Опасность была в том, что кормить их здесь скоро будет нечем. Трава в степи, конечно, есть. Но этот огромный табун выгонять надо, стеречь не одним десятком людей. А под боком татарские войска еще стоят. Не ушли никуда. Порешили всем советом, что пора сворачиваться и утром следующего дня уходить.
Оставим здесь дозоры.
Возникла у меня мысль одна, но о ней чуть позднее поговорим.
Стали дальше обсуждать. Решили, пока на лодках начать самое тяжелое в Воронеж отправлять — пушки и трофейные доспехи. Раненных, что к транспортировке пригодны.
По имуществу трофейному прошлись. Луков — сайдаков, копий, сабель — сотни. Стрелы, что хорошего качества, умножай на десять. Что плохого, еще на двадцать. Кони под нашу руку попавшие, все седланные, какие-то вьючные. Много. Все это распределять нужно, думать, считать. И из этого всего формировать отряды новые, улучшать старые.
Чуть про пики поговорили мы с собратьями. Француз слово взял, я переводил. Атаман беломестных казаков и Тренко кивали. Они, явно, бывали в деле и понимали важность такого оружия.
Филарет послушал, почесал затылок, сказал, что с оставшимися в Воронеже столярами, кузнецами и прочим рабочим людом, что ему в управление вверен поговорит. Сделать, скорее всего, получится, но, сколько по времени — узнавать надо.
Разбирались дальше.
Обоз татарский, который тоже был на вьючных лошадях, частично угнали с собой отступившие первыми татары. Кое-что нам досталось, но немного. Также не попали в плен к нам жены Кан-Темира и его шатер — удалось это увести степнякам к ставке Дженибека Герайя. И тот самый колдун или… А черт его поймет, кто это был… Тот, что предвещал мурзе на исходе третьего дня возродиться из пепла, тоже ушел.
Думалось мне, что этого самого чародея незавидная участь ждет. Не только же он с Кровавым мечом говорил. Уверен, добрая часть войска верила в это возрождение и в победу на третий день, как говорил нам гонец от мурзы, захваченный разъездами еще до битвы.
А значит, этого мудреца убьют, как лжеца.
— С божией помощью приросли мы имуществом, воевода. — Проговорил Серафим. — Дозволения твоего просить хочу, Игорь Васильевич.
— Какого же?
— Мужики, что за мной в бой пошли, челом бьют, хотят за тобой идти. Просят признать их сотней монастырской.
— Это еще как? — Я несколько удивился.
Да, монахи у нас при монастырях, бывало, ратную службу несли. Но больше внутри стен. Да и у нас тут монастырь, это не подмосковные крепости, а просто церквушка, к тому же деревянная и слобода вокруг нее. Какая еще монастырская сотня? У нас же нет рыцарей-крестоносцев.
— Думаю, возглавить их. — Он поднялся, перекрестился. — Молился я, и в благодати снизошло на меня. Подле тебя идти мне, воевода! — Поклонился. — И людей этих вести, раз желают сами, и челом били, все как один. Дозволь.