Людское море бушевало, гудело, галдело, но преимущественно качнулось направо. Почти все, кроме небольшого отряда человек в сорок присоединились к атаману и его брату. Стали по правую руку.
Ясно. Те, что остались добычей делиться не хотят. Или это оппозиция Чершенским? Может, стоит их здесь как раз, и оставить, дозорными. Но, с другой стороны, опасно. Спрошу, что атаман о них думает. Потом решу.
— А вы чего, браты⁈ Сами по себе⁈
— Мы, воевода, не дворяне. — Вперед выступил молодой казак. Хорошо, богато в сравнении с иными, одетый. — Это они за землю бьются. А мы, народ вольный. На то и казаки мы. Мы за веру православную сюда пришли, татар побили. За тобой пойдем, коль добыча будет. Почто себе ты ее всю забрать решил? Почто обычай нарушаешь?
— Надо так, казак! Чтобы больше людей снарядить, вооружить. Чтобы Дмитрия и Василия одолеть. А потом ляхов и шведов. Чтобы царя поставить сильного и чтобы за ним сила была могучая. — Смотрел ему в глаза. — Не себе беру, а в казну, в арсенал, чтобы выдавать тем, кому надо.
Стоящие за спиной этого молодого казака переглядывались, перешептывались.
— Обычай другой. Да и кто славен, тот сам себе все добудет. А то неудачлив, в землю ляжет.
— Твое слово. Твоя правда. Но подле меня, такому как ты не место.
— Гонишь. — Усмехнулся молодой казак. — Говорят, мастер ты на саблях биться. Давай так, коли победишь, то с тобой пойду, служить буду как пес. А моя возьмет, отдашь мне землю Жука и добычу всю оставишь, что унести смогу. Да еще коня своего со всем имуществом, что на нем.
Казаки загалдели. Видано ли какой-то десятник, вряд ли он был даже есаулом, на бой воеводу вызывает. Как же человек, руководящий всего несколькими, осмелился на такое.
Тренко с Яковом за моей спиной напряглись. Но Григорий толкнул своего односельчанина, промолвил тихо, но я все равно услышал.
— Ты же видел, что Игорь умеет. Он там в Чертовицком только пол силы показал.
Яков на него уставился, а тот только головой покачал, добавил:
— Мы тут такое творили, собрат. — Хмыкнул. — Казаку конец.
Да, через многое мы с Григорием прошли, верил он в меня, да и я в себя.
— Все мы люди служилые! От боя не откажусь. — Усмехнулся я. — Тащи саблю, казак. Гляну, на что ты способен.
Двинулся на него, вытащил свою.
Вокруг народ огибал нас полукругом, переговаривался.
— Не убей дурака нашего! Воевода славный! — Заорал Васька Чершенский. — Богом прошу! Пощади! Молодой! Резвый! Но… Ой дурак! Ой дурак! На кого руку поднял. Ой, на кого.
Остальные косились на него. Обсуждали, как же это, воевода и простой какой-то лихой их десятник будут биться. Видано ли. Все хотели посмотреть. Толкались, ворчали.
Встал в позицию. Ждал, изучал противника.
— Хитро. Вижу опытный ты воин. Слухи о тебе-то ходят страшные. — Оскалился казак.
— Нападай. — Я был холоден и готов к уловкам.
Он дернулся вперед, шаг, другой, сабля в руке двигалась, покачивалась. Обмануть хочет. В позицию не вставал, ноги танцевали, но не так уверенно, как это должно делаться. Он был хорошим воином, хорошим бойцом, возможно, физически даже превосходил меня и оказался тренирован, крепок. Но… Техника в это время она была на моей стороне. Я прочел десятки книг, к этому моменту еще не написанных, а также в свое время изучил сотни вариантов и приемов. Нравилось мне с клинком работать. С саблей больше всего, легкой шашкой. Меньше с палашом, рапирой, мечом.
На моей стороне был усвоенный опыт десятков поколений. А на его, только боевой задор да бесконечная лихая отвага.
Он ударил резко, думал, я не ожидаю. Встретил его легкой защитой терцией, сбил клинок. Решил поиграть. Атаковал, он отбился, мы обменялись ударами. Кто быстрее, кто шустрее. Я видел, что он пока не понимает, что я бьюсь не в полную силу, а так, показухой занимаюсь. Рубился, скалился, но уйти от обмена ударами никак не мог. Я навязывал ему ту манеру боя своей скоростью, какую хотел.
Удар в левую щеку, защита примой. Раз-два, раз-два, повторить, пока не выучишь. Он не успевал, терял напор. Ноги подводили казака. Хотел уйти от этой игры, но не мог. Я все время наседал, был рядом и атаковал в одно и то же место так, чтобы ему оставалось на возврате атаковать тоже единообразно.
Со стороны зрелищно, красиво, звонко. Рубка, сеча.
В какой-то миг противник начал понимать, что я играю с ним. И это его взбесило. Осознание того что бой я воспринимаю несерьезно, а он выкладывается на полную сводило с ума. Это виделось по глазам.
— Руби! Руби гад! — Процедил он сквозь зубы. — Хватит играть! Бейся!