Из той же двери, откуда вышли камуфлированные, шёл ещё один. Мужчина лет тридцати, в тёмно-синем пиджаке, но без галстука, в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей и в очках. Он подошёл ко мне провожая взглядом отъезжающую Газельку.
— Здравствуйте, Четвёртый, — произнёс он, протягивая руку. Пожимая её крепко, даже болезненно. — Очень рад. Очень. Я — Енот. Я уже видел творчество нашего общего врага. И очень за вас переживал. — Он говорил быстро, а глаза под тонкой и металлической оправой очков блестели, словно он был взволнован от одной встречи со мной. — Ещё больше рад видеть вас живым. Пойдёмте же!
Он развернулся и пошёл к зданию, не проверяя, иду ли я за ним. Спецы с моей бронёй шли следом.
Внутри этого странного корпуса было чисто, светло и пусто. Полы блестели, и тут пахло холоркой. У самого входа, прямо в холле, стояла голубоватая медицинская кушетка на колёсиках, застеленная простынёй.
— Прилягте, — сказал Енот, указывая на неё жестом.
Я не стал спорить с Енотом, глупо улыбаясь догадке, что он, наверное, по ночам ворует еду из мусорок у фермеров. И лёг на мягкое, на котором жутко хотелось уснуть. Но моё сердце колотилось так, что я точно знал, что не смогу. Потолок был белый, матовый, без единой трещины и очень увлекательный. Долбанная дрянь в пакетике снова накатывала.
Енот покатил меня коридорами, пока не докатил до светлой двойной двери с матовым стеклом, с надписью «ХИРУРГИЧЕСКАЯ» и табличкой «не входить, идёт операция». И у этой двери меня уже ждали. Две девушки, рыженькая и чёрненькая, в халатах и масках с колпаками на головах. Они и закатили меня внутрь.
— Я вас тут, в коридоре, подожду, — произнёс Енот, махая мне сияющей и мерцающей рукой.
В мерцающей и светлой комнате стоял невысокий мужчина в хирургической маске и зелёном халате, чуть постраше, судя по морщинкам у краешков глаз, чем девушки.
Хирург подошёл ближе, посмотрел на мою повязку, потом на моё лицо. Глаза у него были весёлые и излучали карий свет.
— Привет, — сказал он, и голос прозвучал приглушённо через маску. — Я — Заяц. А это мои лисички-сестрички.
— Ну, рассказывайте, Четвёртый, что у вас тут?
Одна из «лисичек» уже раскладывала инструменты на передвижном столике. Вторая готовила шприц с какой-то жидкостью.
Я смотрел на них, и мысль, тупая и тяжёлая, поползла в голове сквозь усталость и остатки дурмана. Лисички. Заяц. Енот. Сказочный лес какой-то, которым, видимо, командует Дядя Миша, а те в камуфляже, видимо, серые волки, хотя камуфляж чёрный, значит, чёрные волки.
«Это либо дурдом, — подумал я, закрывая глаза и чувствуя, как холодный спирт касается кожи на руке перед уколом, — либо дрянь та ещё действует. Или и то, и другое сразу».
— Меня дрон накрыл сбросом, посекло чуток правую руку и проникающее в ногу, — выдал я, продолжив. — Скажите, Заяц, почему у вас у всех такие странные позывные?
— Мы особый отдел ЗЛ, потому что… Отдел Зональной Ликвидации. Другие отделы шутят, что мы Злой Лес, ну и Михаил Потапыч, ради ответной шутки лет десять назад, чтобы кровавая рутина нервы не сожгла, издал негласный приказ: весь офицерский состав, кто не работает с целями, засекретить методом введения позывных из животного мира.
— Понял, а я думал, я брежу. Док, меня траванули эйфоретиком, ты как только тампонаду вытащить, может, хлестануть. Пощупай пульс, — выдал я, закрывая глаза, не в силах терпеть это мерцание.
— Ага, понял… — произнёс он, прикасаясь к моей шее.
Я лежал с закрытыми глазами, но мир за веками не стал темнее. Он пульсировал, переливаясь кислотными разводами, которые не хотели гаснуть. Сквозь приглушённый гул в ушах я слышал лёгкие, деловитые шаги «лисичек», звон металла.
«Заяц» что-то сказал, его голос словно пробивался сквозь вату.
— Пульс за сотню. Ну что ж, Четвёртый, сейчас всё исправим.
Пальцы в прохладных перчатках мягко обхватили мою руку, нащупывая вену. Я почувствовал лёгкий укол и холодок, побежавший по сосудам.
— Сейчас всё поправим, — повторил Заяц, его голос приобрёл чёткие, размеренные врачебные интонации. — Симптомы сойдут уже скоро. Но эйфорию сменит жуткая усталость, будь готов.
Я кивнул, не открывая глаз. Химическая буря внутри меня начала менять мой эмоциональный курс. Плывущее тошнотворное блаженство, в котором тонули боль и ужас сегодняшнего дня, стало отступать, отливая, словно вода из ванной. Его вытесняла тяжёлая, свинцовая волна реальности. Краски тухли. Мерцание прекратилось. Осталась лишь яркая, безжалостно-белая лампа над столом, свет которой я видел даже сквозь веки. А вокруг — серость и снова боль в бедре и руке.