Фляжку я забрал, ПБ и нож тоже, а остальное стаскаю домой, когда стемнеет. Фляжка — это, кстати, камень в мой огород, потому как мне плохо было без жидкостей в той тайге. Приколотив дерево и фанеру обратно, я направился домой. Где, придя на кухню, обнаружил Иру, накрывающую на стол.
— Что в ящике? — спросила меня Ира.
— Там инструмент для работы, — ответил я.
— А конкретнее не можешь сказать? — спросила она.
— Только если подпишешь документы о неразглашении и будешь готова за эти самые сведения в любой момент сесть на бутылку, — произнёс я, используя современный речевой аналог наказания.
Что это вообще за угроза такая — «тебя посадят на бутылку» или ещё глагол придумали от него «набутылят»? Но все вокруг применяют, культурный код времени, что я могу с этим сделать — надо либо соответствовать, либо хотя бы знать, хоть в двух словах, о чём говорит «интурист», в смысле, все вокруг.
Присев за стол, я отвинтил крышку у фляжки и принюхался — пахло алкашкой, каким-то вином.
— Ир, мне тут подогнали. Не могу понять, что это? — протянул я ей фляжку.
И сотовый снова пиликнул, писал Енот: «Вино San Pedro Yacochuya 2017 (Аргентина), красное, сухое, 16 %.»
— Похоже на вино, — заключила она.
— Говорят, дорогое и старое. Но мне нельзя, у меня выезд.
— Куда ты снова? Ты же только вылечился.
— Спокойно, Ир, он не боевой, — успокоил я девушку.
— У тебя всё не боевое, а потом ты возвращаешься с кровоточащими ранами и синяками.
«Вы меня достали, еду к вам с документами о неразглашении секретности», — прислал Енот.
«Давай не сегодня, а? Я уже к 16-тому еду», — ответил я и встал.
— Ир. Завтра подпишешь документы — смогу с тобой откровеннее говорить, но тоже не всё, и будь готова, что тебя будут «слушать» периодически. Одна фраза с чужими о моей работе — и всё, я тебя не смогу спасти, а Колыма — это хуже Дубая.
— Скорей бы, — ответила она и, смягчив тон, добавила: — Будь там осторожен. Пожалуйста.
— Буду, — произнёс я, покидая дом и целуя её в её тревожную головушку.
От «Поля чудес» до центра города я доехал за 20 минут, и ещё 30 минут ушло на дорогу до посёлка Курлек по трассе в сторону Новосибирска. Навигатор попросил повернуть раньше, и я свернул на узкую грунтовую дорогу и, проехав до кладбища, понял, что проскочил поворот. Пришлось разворачиваться и ехать назад.
Я подъехал к заросшему травой ровному месту среди леса у дороги и увидел маленькую часовенку, сложенную из брёвен. Купол так вообще из крашеной под золото жести с крестом. Вышел, направился к зданию, и меня встретил худощавый косматый мужичок с залысинами и бородкой, в очках. На нём была ряса, и больше ничего, если не считать какой-то тёмной обуви на босу ногу.
— Доброго дня. Вы — Елисей? — я поздоровался и спросил одновременно.
— Так меня зовут, — произнёс он, глядя на меня. И вдруг выдал: — Оружие в машине оставь, сотовый тоже. Дальше нельзя с этим.
Как он узнал, что я с оружием? — промелькнуло у меня в голове, но я лишь кивнул и вернулся к джипу. Оставил пистолет в двери, а нож убрал в бардачок. Мобилку выложил на сидение. И закрыв машину по привычке, пофиг что глушь, тачка должна быть закрыта.
— Идём со мной, — позвал Елисей, уже стоя у края чахлой тропинки, что вела от часовни вглубь леса.
Я последовал за ним. Тропинка петляла между сосен и через пару сотен метров вывела к старой избе. Не избушка на курьих ножках, конечно, но будто сошедшая с пожелтевшей фотографии — низкая, с маленькими, словно прищуренными, окнами, почерневшими от времени бревнами и резным коньком на крыше. Из трубы печной, торчащей косо, струился лёгкий, почти невидимый дымок.
Я вошёл пригибаясь чтобы не удариться о косяк и снял обувь, потому как на полу были вязанные из ленточек ковры. Внутри пахло воском, деревом и сушёными травами. Лампочки под полотком не было. Свет лился от нескольких толстых восковых свечей, укрепленных в простых железных подсвечниках на столе и полках. Пламя отбрасывало на стены, увешанные старыми иконами в тёмных окладах, живые, пляшущие тени. Мебель была грубой, самодельной, но по виду крепкой — широкий стол, лавки, массивный сундук в углу. Печь занимала добрую четверть горницы, на её боку мерцала заслонка комфорка.
— Присаживайся. Чаю хочешь? — Елисей двинулся к печи.
— Да, пожалуйста.
Он кивнул, взял с полки закопчённый эмалированный чайник, наполнил его водой из ведра и поставил на конфорку. Звук воды, начинающей закипать, стал единственным в тишине избы. Мы сели за стол друг напротив друга. Свеча между нами освещала его лицо снизу, делая бороду и впалые щёки резче, а глаза за стёклами очков — двумя тёмными безднами.