— Кто? — не понял я.
— Ну кто… Пулемётчик, которого бабка за черта приняла, расчёт гранатомёта и птурист с координатором.
— Может, кто-то третий пришёл на их вечеринку? — предположил Дима.
— И оказал доврачебку раненому, а потом добил всех и уехал, оставив его лежать с осколочными? — спросил у нас СОБРовец. — Маловероятно.
— М-да, уж, — покачал я головой. — Я только не понимаю, мы-то тут зачем?
— Как зачем? А план «Перехват»? Мало ли, поймаете парней с гранатомётом, пулемётом и ПТУРом. Грамоту дадут!
— Звучит как анекдот: заходит как-то гранатомётчик, пулемётчик и парень с ПТУРом в РОВД сдаваться и говорят… — начал я юморить.
— «Можно нам пожизненное?» — продолжил СОБРовец. — Ты прав, это тоже маловероятно, что они так лохонуться, чтоб вы их взяли. Без обид, пацаны, группа зачистки у гостей — это профи. Тут не одной войной за плечами пахнет.
— Злыдень⁈ — окликнули СОБРовца из их бронированного грузовичка. — Давай, поехали!
— Ладно, пацаны, — пожал он нам руку и бегом ушёл в сторону своих.
— Ты его откуда знаешь? — спросил Дима.
— На учениях познакомились, я с ними играл, — ответил я.
— А вот про кого Потапов говорил, — протянул Дима.
— Что говорил? — уточнил я.
— Ну, на разводе, — произнёс Дима.
— А всё, вспомнил. Туплю. Не высыпаюсь последнее время. Я, по сути, сегодня только сменился. Уже вчера получается.
Мы стояли на месте побоища ещё часа три, пока нас не сменили ОМОНовцы. Именно они сопровождали выносимые со стройки стволы, а после и трупы. А я поймал себя на мысли, что в пылу боя даже и не понял, что на многих была броня скрытого ношения, что для пулемёта на пистолетной дистанции, конечно же, не преграда.
А потом нам и вообще дали отбой. И мы с радостью поехали в Кировский, переключив рацию на другой канал. Что может быть лучше, как не встречать утро в форме? Да что угодно: спать с девушкой, выгуливать собаку, спать в постели, пока девушка выгуливает собаку.
В отдел мы прибыли аккурат к занятиям по служебной подготовке, я сдал оружие, броню и каску и уже собирался идти домой, как высокая девушка лет тридцати плюс с короткой стрижкой чёрных волос, в узких очках, окликнула меня:
— Товарищ младший сержант. Можно вас?
На ней было гражданское приталенное коричневое платье, колготки телесного цвета, минимум косметики на лице и отсутствовало обручальное кольцо. Однако кожа на руках говорила о её возрасте, о чём лгало лицо и весь её внешний вид; реально ей было под сорок.
— Да? — устало проговорил я.
— Можно вас в мой кабинет. Пойдёмте, — попросила она чтобы я следовал за ней и пошла по коридору, на второй этаж.
«Ну же, память Кузнецова, это кто?» — терзал я себя, но ответа не получил.
Второй этаж и налево, мимо комнаты начальника, мимо кадров, в кабинет, который я не помнил.
И вот в него я и зашёл, сняв головной убор и убрав его в карман комка.
— Вы же Кузнецов Вячеслав Игоревич, — констатировала она.
В узком кабинете был стол и шкаф по стене, кресло поудобнее и пару стульев попроще. Она села на кресло, указывая мне на стул поменьше. В её руках появилась папка с моей фамилией, и она положила её на стол.
— Да, я — это он, — проговорил я. — У меня и удостоверение есть.
— К нам в отдел обратились ваши родители, Кузнецовы Жанна Олеговна и Игорь Вячеславович. Начальник расписал это на меня, и я, как штатный психолог, обязана разобраться.
А всё, вспомнил, кто она: Оксана Евгеньевна Остривока, старший лейтенант полиции на должности психолога.
— Так, ну слушаю, — произнёс я, делая вид, что мне интересно.
— Скажите, почему вы внесли в чёрный список родителей и уже месяц с ними не общаетесь?
— Я внёс? — переспросил я.