Отец наконец перевёл на меня прямой взгляд. В его глазах мелькнуло нечто вроде одобрения. Сухого, скупого, но одобрения.
— Педагогический… Это достойно, — произнёс он, выпрямляя спину, как будто я уже надел мантию преподавателя. — Детей учить — это хорошая профессия. Уважаемая. Хоть какая-то стабильность в жизни появится. А не ваши тревоги да усиления… — он махнул рукой, заключая в этом жесте всю мою нынешнюю жизнь с её перестрелками, трупами и конспирацией.
Забавно, да?.. Именно структура дала возможность им сейчас со мной говорить. А позволила бы какая-нибудь другая нормальная работа? Вызвал бы меня начальник на ковёр и строго так спросил: «Слав, ты чё, совсем охренел, ты почему с родителями не общаешься⁈» Вот уж не думаю!
И что такое нормальная работа? Не будь в моей жизни заданий от Дяди Миши, что бы я делал? Поехал бы в Африку, всё, ЗП в три раза больше. Правда, там температура плюс пятьдесят, и лихорадки, и насекомые. Но что-то жизнь обычного мента для меня в этой моей инкарнации не улыбалась. А уж на завод или магазин какой охранять и подавно.
— Мы так рады, Славочка! — не удержалась мать, и её глаза заблестели. — Значит, одумался? Всё-таки на хороший путь встаёшь?
— Может, и отчий дом когда-нибудь навестишь? Ты сейчас живёшь-то где? С тем вторым ментом и с двумя бабами? — выдал отец, но уже мягче.
Их лица, полные этой простой, понятной радости за мой «хороший путь», были невыносимы. Они видели просвет в моём мраке, свет в конце тоннеля, который вёл в их маленький, чистый мир с супчиком, геранью и учительской пенсией. Они не видели, что этот тоннель для меня давно обрушен, а я стою по ту сторону, в кромешной тьме, весь в грязи и крови, и просто разыгрываю перед ними спектакль, чтобы не причинять им боль.
Я смотрел на них через экран и проверял себя. На человечность. Чувствую ли я что-то, кроме раздражения, чужой вины и усталости?
Да. Чувствовал. Острую, почти физическую боль от этой пропасти. Но ничуть не сомневался в своём выборе. А еще я ощущал странную, неуместную нежность к этой женщине, волнующейся о супчике, и к этому мужчине, верящему в силу устава и диплома. Они были такими хрупкими. Такими беззащитными перед тем, что я носил в себе. И моя ложь, мой этот фарс с педколледжем, был, как ни цинично, единственным способом хоть как-то их защитить. Продлить их счастливое неведение. А почему нет? Если я могу защищать целое общество от антиобщественных элементов, то почему не могу защитить этих двоих от их прошлого, связанного с их сыном, который просто любил жизнь.
— Да, — тихо сказал я, глядя в глаза матери. — Я как-нибудь зайду. Постараюсь. И в этот раз доучусь в колледже.
Это были самые тяжёлые слова за весь день. Тяжелее, чем отдача РПК. Потому что в них не было ни капли правды. Только щемящая, горькая ответственность за этих двух чужих, но таких близких людей, тело чьего сына я занял по воле судьбы, и чей покой теперь обязан был беречь любой ценой. Даже ценой очередной, самой изощрённой лжи.
— Живу я отдельно. Пока образования нет и я не могу на нормальную работу устроиться, снимаю домик в частном секторе. С Лёхой Ивановым мы решили больше вместе хату не снимать, у него девушка появилась, хорошая, они семью собираются делать. А я пока учиться буду, дождусь военной ипотеки с пониженным процентом — и будет у меня свой дом.
— Вижу, в правило тебе там мозги, да? — спросил отец, имея в виду тяжёлую службу в полиции.
— Да, пап, ты с мамой во многом был прав. Может, и со структуры я уволюсь, дайте только все блага от государства получить, — произнёс я, почти правду.
Структура действительно позволяла себе много всего лишнего — например, какого хера лезть в мои личные дела с семьёй?
На самом деле я знал, какого хера: у человека каждый день оружие в руках, и надо полноценно отслеживать его психику и состояние по быту, иначе возьмёт автомат и пойдёт мстить всем и вся — из-за фигни, из-за того, что женщина к другу ушла, или из-за того, что работа стрессовая. Благо, я не такой. Хотя та галлюцинация с психологиней — это звоночек, что надо отдыхать как минимум.
— Мам, пап, я уже пришёл почти. Рад был вас видеть. Если что — пишите, я увижу, прочитаю и отвечу.
— Пока, Слав, — выдал отец и встал, уходя из кадра.
— Спасибо, Слав, — проговорила мама. — Береги себя.
— Ты тоже береги себя, — произнёс я, завершая вызов.
Так, с семьёй вроде порешал. Теперь — психика, и идя вдоль улицы я обратил внимание на дом с крупным зелёным крестом на углу у крыльца с надписью «АПТЕКА». Вот моя тема — медицинская фармацевтика! Ну или чем там лечат галлюцинации — иглоукалываниями в мозг? Были ли такие галюны у Славы раньше? Может, он больной, поэтому в военную элиту и не взяли, а послали служить срочку в ВВ, что тоже почётно и значимо, но всё-таки не самый шик.