Красноруков повёл меня в соседнее помещение. Это был зал советской закалки низ стен зелёный верх стен и потолок белый. Из инвентаря я насчитал порядком десяти штанг с олимпийскими грифами на стойках, наборы блинов, скамьи для жима с потёртой кожей и целый уголок, отведённый для гирь. Была тут секция турников — шесть штук на шведской стенке.
— А теперь турник. На зачёт надо семнадцать, — майор ткнул пальцем в ближайшую перекладину. — Подтягивания должны быть чистыми, без раскачки, подбородок выше грифа. Если хочешь — можешь поподтягиваться вне зачёта, для разогрева. — В его голосе прозвучала ирония, я бы даже сказал подъёбка, будто он предлагал не разминку, а лишнюю возможность опозориться.
Я молча подошёл к турникам, сняв куртку костюма, обнажая мокрую футболку, Ирин подарок, со странным зверем типа чебурашки, но с острыми зубами и ушками, с надписью «Лабуба». А, увидев рядом с ближайшей стойкой белый кирпич магнезии на полу, я наклонился и, взяв его, потерев им разгорячённые бегом ладони.
В голове пронеслась цифра: семнадцать. В молодости в учебке делал я этот норматив, а сейчас, хотя в борцовском зале без проблем делаю лесенку до шести и вниз, суммарно получая 36, чуть-чуть засомневался. Но где наша не пропадала. Я вскочил на турник, повисая, чувствуя, как тяжёлая усталость тянет вниз плечи и спину. «Гриша, держись, братан, — мысленно бросил я. — Сейчас Слава за тебя и за меня подтянется!».
Я сделал пару лёгких подтягиваний и спрыгнул. Мышцы ожили, наполнились кровью, теперь уже рукам работать.
— Готов, — сказал я.
— На перекладину!
Красноруков, прислонившись к штанге, смотрел на меня со стороны, чтобы видеть, заходит ли подбородок выше перекладины.
Я снова вскочил на турник. Первые пять пошли легко, будто на автомате. Тело вспомнило ритм, заложенный тренировками в зале по другому виду спорта. Шестое, седьмое, восьмое — дыхание всё ещё было ровное, а движения чёткие. Ну, так мне по крайней мере казалось. На десятом в бицепсах и широчайших начало жечь. На двенадцатом каждая мышца говорила со мной отдельно. «Может, лучше спрыгнуть, сюда что суперменов набирают, что ли?»
Но я продолжил и поймал себя на том, что начинаю помогать себе корпусом, и заставил себя остановиться, повисеть секунду, перевести дух.
— Чистоту упражнения дай мне! — рявкнул Красноруков, словно отдавая команду. — А то не зачту!
Тринадцатое, четырнадцатое… Мир сузился до перекладины перед лицом и жгучего огня в спине. Пятнадцатое далось с хрипом. Шестнадцатое — я едва вытянул подбородок до уровня железа, чувствуя, как трясутся руки. Чуток повисев, чтобы перед семнадцатым, всё тело превратилось в одну судорожную мышцу. И я из последних сил, с подавленным стоном, дотянул себя до верха, задержался на миг и, расслабив руки, опустился, разжав пальцы.
Упав на ноги и положил ладони в магнезии на себе на бёдра я, как говорят спортсмены, задышал. В ушах шумела кровь. А пыльный воздух зала не добавлял мне сил.
— Семнадцать, — выдавил я в качестве выдоха.
А Красноруков так и наблюдал, его каменное лицо ничего не выражало. Однако он что-то отметил в сотовом.
— Теперь отжимания. Зачёт — пятьдесят. Дай знать, если будешь готов раньше, даю время на отдых!
Я посмотрел на пыльный, весь в магнезии, деревянный пол. Что я хотел и кому доказать? То, что Гриша может попасть в ЧОП «Вивальди». А Гриша и правда бы эти нормативы выполнил, если бы не запил с горя, и даже если Африка для него была единственным спасением. В его сегодняшнем состоянии он и половину бы нормативов не сделал.
Я упёрся кулаками в холодный пол, приняв упор лёжа. Благо отжимания — это моё всё, я их переношу проще бега и проще турника, пускай и тело вопило об усталости. Это завтра я буду подыхать в патруле, а сегодня я сдаю норматив за другого человека. И отступать особо некуда. И я начал.
До тридцати пяти шло легко, а вот последние пятнадцать дались с трудом. Однако я сделал это. Встав и отряхнув ладони, вопросительно посмотрел на инструктора.
— Ну что, размялся? Готов начинать?
— Я только что пятьдесят сделал, — ответил я.
— Молодец, 50 — это хорошая разминка, а теперь ещё пятьдесят в зачёт. Я же не сказал: «Начали».
Тебе бабы что ли не дают? Ты чего такой злой, Красноруков? Ты сам-то сотку сделаешь?
— Или сдаёшься? — спросил он.
Мне, если честно, хотелось его послать на три советские буквы, как начальника кадров Прута.
— А как на французском будет «русские не сдаются»?
— Les russes n'abandonnent pas, — произнёс он.
— Ля руссес, нендондент па! — повторил я, как уж услышал, и повторно встал на кулаки.