«Счастливого медового месяца». Однако эти цветы были шибко уж странные, и, покрутив вазу, я понял, что это вовсе не ваза, а бутылка шампанского, горлышко, которое воткнуто в губку, а уже в неё, в свою очередь, воткнуты головки цветов.
А чего, я ожидал? Цинка с РПК, бронежилетом, маской, гранатами и ПБ? Профдеформация у меня, конечно, «лес» стал для меня как оруженосец для рыцаря, без которого дворянин и броню не наденет, и, упав с коня, сам не поднимется.
Изучив буклеты под телевизором, где было расписание приёмов пищи, мы собрались гулять, выложив большую часть денег и документы в сейф, поставив на зарядку бук и закрыв домик, направились на пляж.
Пляж перед бунгало оказался именно таким, как мы увидели с патио — широкой полосой песка, словно сжатой между океаном и зелёной стеной отельной растительности. Песок слегка утопал под нашими ногами и был неожиданно прохладным, идеальным для утренних пробежек.
Первым делом мы подошли к воде, присев и коснувшись её линии. Звук воды был тут каким-то иным, ровным и гипнотическим. А вода была прозрачно-зелёная, как бутылочное стекло, дальше же голубела, уходя за горизонт синим градиентом, сливалась с тяжёлой синевой неба. Пахло солёной морской свежестью.
И пока Ира переключилась на фотографирование маленького краба, я обернулся, смотря на гору, возвышающуюся над островом, покрытую сплошным ковром джунглей. Это здесь, на берегу, цивилизация втиснулась в эту буйную зелень тонкой каймой отелей и вилл. Позволяя одиноким пальмам склоняться над пляжем и шуршать широкими листьями на ветру. Дальше же вглубь острова простилались джунгли, и вскоре я узнаю на своей шкуре, как воевали во Вьетнаме в этой красоте и пендосы, и наши, наподобие знаменитого лётчика из песни «Фантом», товарища Ли Си Цына.
— Какая красота… — отвлекла меня Ира, разувшись и пройдясь босиком по мокрой полосе у воды, то и дело останавливаясь, чтобы рассмотреть очередную ракушку или проскочившего крабика. — И совсем не жарко, ветерок. Потому как утро. А говорят, что в 12 начинается пекло, до 16 примерно. Надо крема купить и еще много всего.
Ветерок действительно был, но влажность обволакивала кожу, как тёплое мокрое полотенце. Сейчас на пляже народу было не много: пара европейцев загорала на полотенцах, тайский продавец фруктов неторопливо шествовал по кромке воды с двумя корзинами на коромысле. В целом, бесконечный релакс. Как тайцы говорят: сабай — сабай.
— А ты представляешь, если бы у нас в Сочи было так же тепло зимой? — Ира обернулась ко мне, её лицо сияло беззаботной улыбкой.
— Я уже думал над этим, — ответил я, подходя к ней и обнимая. — Пойдём поедим?
— Давай дойдём до тех камней? — предложила Ира, указывая на скалистый мыс в сотне метров.
— Давай, — кивнул я.
Россыпь камней, казавшаяся мелкой кучкой издалека, на поверку оказалась горкой округлых валунов, частично ушедшей в воду, превратившейся в свой собственный мирок. Самые большие из них, размером с машину, чернели мокрыми боками, обросшие поясами зеленоватых водорослей и острыми ракушками. Между ними плескалась мелкая, кристально чистая вода, прогретая до температуры парного молока.
Ира ахнула, увидев движение. В каждой лужице, в каждом укромном закутке между камнями кипела жизнь. Маленькие крабы, песчаного цвета, слонялись по мокрым камням, держа клешни наготове. Стоило тени упасть на воду, как они шарахались в щели, мгновенно исчезая. А в самих лужицах сновали стайки мальков — серебристых и быстрых. Они ловили солнце своими крошечными телами, вспыхивая яркими искорками в изумрудной воде.
— Смотри, какой! — Ира, присев на корточки, уже навела на один такой каменный мирок камеру телефона. Она замерла, стараясь не спугнуть краба, который, выбравшись на солнце, замер в позе мыслителя.
А у самого края камней, там, где начинался уже настоящий песок, лежал большой, плоский и совершенно сухой валун, прогретый солнцем. Он казался созданным для того, чтобы на нём сидели.
Я скинул обувь, стряхнул песок и устроился на нём, по-турецки, в своём выходном спортивном костюме. Ткань мгновенно впитала в себя каменное тепло. Я откинулся на руки, запрокинул лицо к небу и просто… перестал делать что-либо.
Шум прибоя здесь, среди камней, казался переливчатой музыкой. Каждая волна, накатывая, встречала препятствие: плескалась в расщелины, с шумом выдыхала воздух из подводных пещерок, переливаясь через плоские плиты с мягким шелестом. Этот белый шум вымывал из головы всё. Даже навязчивые мысли о работе, о Тиме, о «музыкантах» Вивальди — всё это отступило, растворилось в этом мерном, древнем дыхании океана.