— В чём суть вопроса? — контрспросил я.
— Суть в том, что у меня ребята, у каждого по несколько войн за спинами, мне обещали, что в бой нас поведёт кто-то лютый, а тут ты! — последняя нота его голоса была уничижительной и приходилась на последнее слово «Ты»
— Тебе напиздели, можешь сворачиваться и ехать домой! — выдал я, теряя терпение.
— Ты нахуй, почему такой смелый⁈ — в ответ прорычал он.
— Потому что если бы я зашёл сюда в маске, броне и с оружием, ты бы меня даже не узнал, а сейчас удивляешься, почему на твой взгляд у молодого пацана может быть боевой опыт!
— А знаешь, почему я удивляюсь? Потому что мы тут не в игры играем! И я уверен должен быть, что ты сам не сдохнешь и отряд не подставишь!
— Так тыж сказал, что у тебя люди, у каждого по несколько войн за спиной? — усмехнулся я.
— Я помню, что я сказал. Я не могу понять, ты-то нам зачем⁈
— Я вот тоже не понимаю, зачем вы мне? — улыбнулся я.
— Красный, ты с кем там собачишься⁈ — прокричали откуда-то снизу.
— А сейчас подойду — увидишь! — проговорил Красный и, протянув руку за мою спину, закрыл дверь, крутанув баранку нижнего замка. — Пойдём, Чет-вёртый.
Красный, не сводя с меня колючего взгляда, махнул рукой в сторону темного прохода за барной стойкой. Там, за занавеской из бусин, виднелся крутой спуск, освещенный тусклой лампочкой. Он двинулся первым, его широкая спина на мгновение перекрыла свет. Я пошел следом, чувствуя его недоверие, тяжелое, словно гиря.
Лестница вела в просторный, прохладный подвал. Тут пахло старым камнем, пылью, оружием и потом — знакомый, почти домашний запах любой временной базы. Освещение было скупым: пара люминесцентных ламп под низким потолком и настольная лампа на большом столе, заваленном картами, планшетами и разобранными частями какого-то прибора.
Вокруг стола и вдоль стен сидели, стояли, лежали на походных койках мужики. Их было восемь — не больше. Не считая Красного и меня. Именно так и выглядел «оркестр», играющий для азиатской публики, — инструментальная группа, где каждый музыкант знал свою партию и был готов играть до конца.
Они были все разными, но одного поля ягодами. Кто-то побрит наголо, кто-то носил короткую, колючую щетину. Вся их одежда была темная, неброская, удобная: тактические штаны, футболки, тельняшки под расстегнутыми рубашками. Возраст — от тридцати до сорока. Во взглядах не было ни тупой злобы, ни авантюрного блеска. Только спокойная, выгоревшая на солнце и в дыму сражений усталость. Это тоже следы их ремесла.
Все разговоры стихли, когда мы спустились. Восемь пар глаз уставились на нас. Вернее, на меня.
Красный, остановившись посередине подвала, громко, с театральной, язвительной подачей произнес:
— Вот, господа! Этого молодого человека к нам прислали Конторские. Прошу любить и жаловать — Четвёртый.
Наступила тишина. Та самая, вязкая, когда все взвешивают и оценивают. А я стоял, приняв нейтральную, расслабленную позу, слегка улыбаясь. Не оправдываясь за возраст. Не пытаясь казаться круче. Будучи тем, кто я есть.
Первым нарушил молчание тот, кто сидел ко мне ближе всех, у края стола. Мужик лет сорока, с короткой седой щетиной и светлыми глазами. Он медленно поднялся, невысокий, но плотно сбитый, как медведь. Подошел ко мне, неспешно, и протянул руку. Ладонь была широкой, шершавой, с мозолями от оружия.
— Финик, — представился он коротко, голос низкий, хрипловатый, как будто от долгого молчания или плохих сигарет. Он крепко сжал мою руку, словно проверяя мою хватку. А я ответил тем же, без лишнего усилия, но и не слабо.
Его пример оказался заразительным. Следом поднялся следующий, худощавый, с лицом альпиниста и спокойными движениями.
— Барк.
Потом здоровенный детина с татуировкой якоря на предплечье:
— Шакал.
Еще один, с интеллигентными очками и руками пианиста:
— Док.
И так продолжалось и далее:
— Ворон.
— Кедр.
— Спичка.
— Гаджет.
Они просто и без суеты, подходили, называли позывной и пожимали руку. Ни улыбок, ни панибратства. Словно деловой ритуал и признание факта моего присутствия в составе. Профессионалы признавали друг в друге профессионалов, пусть даже один из них выглядел как «малолетний сосунок».
Красный же наблюдал за этой немой сценой, и его лицо постепенно побагровело от нарастающего возмущения.
— Вы че, все с дубу рухнули⁈ — рявкнул он наконец, перекрывая последнее рукопожатие. — Это же пацан! На кой хрен вы ему руки тянете? Он вчера, блядь, срочку отслужил в ВВ, притом далеко не в краповиках!
Тот, кто представился «Кедром», коренастый, с угловатым лицом, лениво обернулся к нему. Он как раз зажигал сигарету и, вдохнув дым, выдал: