— Любимый, — прошептала она. — Возвращайся скорей и помни, что, где бы ты ни оказался, тут тебя любят и ждут.
Она обняла меня во всей моей экипировке, а я обнял её аккуратно, чтобы не причинить её коже вреда. И, погладив Рыжика, прошептал коту: — Присматривай за щенками, пока они маленькие, им доверия нет.
Тот взмуркнул прикрыв глаза.
И вышел во двор, а потом, открыв дверь наружу, увидел, что там уже стоит тонированная Газель. По-моему, на такой меня увозили с Северска.
В Газели были люди в масках, на них была чёрная броня и оружие, какие-то американские винтовки. И я сел в Гезельку, где кроме шестерых «тяжёлых» был и мужчина в пиджаке и костюме, в мягкой балаклаве и с пачкой документов.
— Здраствуйте, Четвёртый, благодарю за взвешенное решение принять свою судьбу. Я Грач, ваш адвокат на процессе. Напоминаю, что не свидетельствовать против себя может лишь гражданский. В вашем же случае это полностью перекладывает на вас вменяемое вам и будет носить усугубляющий эффект.
— По каким законам и кодексам меня судят? — спросил я.
— К персонам вашего уровня применимы законы военного времени, вплоть до ликвидации.
— А спецы тут для того, чтобы, если я вдруг не захочу садиться в Газельку?
— Это ваши сопровождающие. Так положено.
Газель тронулась плавно, будто везла не меня, а груз яиц в десять слоёв. В салоне пахло резиной, потом и дорогим парфюмом от Грача. Он сидел напротив, разложив на коленях кожаную папку, и смотрел на меня с профессиональным спокойствием.
— Четвёртый, — начал он, — давайте сразу расставим точки над Ё. У нас на самом деле неплохая позиция. Но вы должны понимать: Совет — это не суд присяжных и не районный судья, которого можно разжалобить. Это люди старой школы. Иногда даже очень старой.
— В смысле?
— В прямом. Они мыслят категориями чести, долга и пользы для государства. Эмоции для них ничего не значат. Важно только то, что ты сделал для Родины и чем твой поступок ей навредил.
Грач откинулся на сиденье, поправил балаклаву, которая явно мешала ему говорить, но он терпел. Профессионал, пахнущий дорого. Странно, что Грач, а не Павлин-мавлин.
— Суд Совета устроен… как бы вам объяснить… как суд в царской России. Понимаете? Там нет адвоката в привычном смысле. Я буду вашим «защитником», но по факту — только голосом, который может смягчить тон обвинения. Решение принимают они. Единолично и коллегиально. Но без права обжалования.
— Красота, — усмехнулся я. — Демократия, которую мы заслужили.
— Это не демократия. Это, к сожалению, необходимость. Вы же сами знаете, Четвёртый, сама ваша должность тоже была необходимостью. — Грач посмотрел на меня. — Думаю, не надо рассказывать, что мир не чёрно-белый. Есть вещи, которые нельзя выносить на публику. Есть люди, которые должны решать без оглядки на прессу, общественное мнение и прочую мишуру.
Он полистал свои бумаги, хотя в полумраке тонированной Газели вряд ли что-то видел. Жест был скорее для уверенности. Скорее всего, Суд Совета в ОЗЛ — дело редкое, очень.
— Совет ОЗЛ — это тайный орган. Ветераны спецслужб, бывшие судьи военных трибуналов, пара академиков, которые знают про таких, как вы, больше, чем любой диссертант. Они не подчиняются никому. Даже президент, если честно, делает вид, что этого совета не существует. Но все всё понимают.
— И много там человек? — спросил я, понимая, что под словосочетанием «таких, как вы» скрывается слово «Вернувшиеся».
— Двенадцать. Как присяжных, но с правом не советовать, а приговаривать. Тринадцатым председательствует — мужчина, которого все зовут Верховный. Фамилии его не знает никто. Говорят, он ещё Берию помнит. В смысле — лично. Ему под сто, но мозг у мужичка работает как компьютер. С ним будет сложнее всего.
Пфф… Берию помнит, я вчера от хулиганов спас мужика, который современник Ленина.
Газель мягко качнуло на повороте. За стеклом проплывали улицы утреннего Златоводска, время было как раз то, чтобы ездить без пробок. И я представил этих тринадцать старцев, сидящих за длинным столом, и мне стало не по себе.
— Грач, а что мне делать с этой информацией? — спросил я.