— Признать вину, — твёрдо сказал Грач. — Безоговорочно. Сказать, что понимаете: Тим был ценным источником, а вы поддались эмоциям. Подчеркнуть, что вы не отрицаете наказания. Никаких «но», «однако», «с другой стороны». Только покаяние. И тогда, учитывая ваши заслуги — а их, поверьте, у вас много, — мы получим минимум. Возможно, даже условное наказание.
— Условное? — я усмехнулся. — И что это значит? Буду ходить отмечаться?
— Вроде того. Отправитесь в какую-нибудь горячую точку «восстановить репутацию» или будете работать под надзором куратора. Но живы останетесь. А это, Четвёртый, уже немало.
Я промолчал. Заслуги… У меня были заслуги. Я убивал людей, которые хотели убивать других. Я спасал тех, кого приказывали спасать. Я делал свою работу. И теперь меня будут судить за то, что я сделал её слишком хорошо? Или слишком плохо? Грань была тонкой, и не было чётких приказаний, а лишь пожелания. Вон как Дядя Миша мне тогда сказал: «Запрещаю убивать семью Зубчихина», — я всё понял и поехал домой, хотя и не собирался.
— Расскажи, как будет проходить суд Совета? — спросил я Грача. — Что меня ждёт? И куда мы едем?
Грач убрал папку в портфель, щёлкнул замком и посмотрел на меня уже не как адвокат, а как проводник в мир, куда обычные люди не попадают. Вот он, мой Харон, монетку куда класть?
— Суд Совета, Четвёртый, — начал он негромко, — Там светлое помещение, всё похоже на селектор, старейшин вы будете видеть через экраны.
Он говорил спокойно, будто читал лекцию.
— Когда мы приедем, вас проведут в комнату ожидания. Там вы сможете выпить воды, собраться с мыслями. Потом — вызовут. Вы войдёте в зал. Это большое помещение со сводчатыми потолками, как в старых соборах. Вдоль стен — лавки для зрителей, но зрителей не будет. Только мониторы и камеры. Даже я буду работать с вами на удалёнке.
Я слушал, не перебивая.
— Во главе всего этого будет 13-й монитор, с него будет взирать Сам Верховный. Он будет в мантии. Это старая традиция. Остальные — в обычных костюмах, но с нагрудными знаками. У каждого кнопка — колокольчик. Когда кто-то хочет высказаться — звенит. Председатель даёт слово. Всё чинно и благородно. Будет и сторона обвинения. Она тоже будет наблюдать за процессом удалённо.
Грач вздохнул.
— Процедура простая. Сначала слово дают обвинителю. Часто это один из членов Совета, которому поручили вести дело. Он излагает суть: что вы сделали, почему это вредно, какой ущерб нанесли. Потом — слово вам. Вы стоите перед ними. Без стула. Без трибуны. Но при оружии. Просто стоите и отвечаете. Потом — мне, как защитнику. Но, честно говоря, меня могут и не слушать. Решение они принимают после того, как каждый позвонит в колокольчик и выскажется. Голосование — закрытое. Оглашает приговор Верховный.
— И какие приговоры бывают?
— Часто бывают. Именно они направляют к вам персонажей на устранение. Но над ликвидаторами очень редко. По вашему делу, думаю, будет условное наказание. Ну, вы понимаете, при всех ваших заслугах и признание вины. Но бывают случаи и ликвидаций. Реже — отправка в закрытые учреждения, где человек живёт, но как бы его уже нет. Иногда бывает ссылка в отдалённые регионы с запретом на выезд. Иногда — пожизненный контракт с ОЗЛ без права отказа в горячей точке. Всё зависит от тяжести и от того, как вы себя покажете.
Грач посмотрел на меня с сочувствием.
— У вас, Четвёртый, есть одно преимущество. Вы — вернувшийся. Таких, как вы, крайне мало. И Совет это знает. Они не будут вас убивать просто так. Вы слишком ценны. Но показательный процесс устроят. Накажут, чтобы другим неповадно было. Поэтому — признание. Полное. Искреннее. Это ваш шанс.
Газель замедлила ход. Я выглянул в окно — мы въезжали во двор какого-то старого здания с облупившейся штукатуркой. Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков. Только чёрный тонированный УАЗик у входа и пара фигур в камуфляже у дверей. А машина съезжала в какой-то подземный бокс, и вокруг воцарилась темнота.
— Приехали, — сказал Грач. — Готовьтесь. Сейчас вас проводят в комнату ожидания. Там будет тихо. Подумайте о том, что я сказал. И помните: они не враги. Они ваши старшие коллеги.
Я кивнул. В голове крутились слова Иры: «Ты выкрутишься». И её улыбка сквозь слёзы. И звёздное небо над Златоводском.
Дверь Газели открылась. В лицо пахнуло сыростью и холодом подвала. Я шагнул наружу, в темноту, где меня уже ждал открытый проём, откуда лился мягкий белый свет. Ну что ж, поступим как мотылёк, полетим на свет. И я сделал шаг навстречу неизбежному.
Всё это казалось сном. Странные у них правила: кого же судят в полной экипировке?..