А город встретил нас пустыми перекрёстками и равнодушными глазами светофоров. Я летел на красный и, конечно же, летел на жёлтый. Где-то слева, на перекрёстке, мелькнул знакомый силуэт патрульной машины с синими и красными огнями на крыше. Я инстинктивно сбросил газ, но гаишники даже головы не повернули. Стояли, в броне и с оружием, и пили кофе из термокружек, провожая взглядами нас на пустой дороге. Словно нашего седана, несущегося навстречу будущему с раненым ликвидатором на заднем сиденье, для них просто не существовало.
Хан20 сказал — не остановят, и они не останавливали. Да и как ты нас остановишь, ёж-лианой разве что или перегородив КАМАЗом дорогу, что надёжнее.
Я снова вдавил педаль в пол.
Подлетая к Калинина, 40, я созерцал областную клиническую больницу. Трёхэтажное здание из жёлтого кирпича с подслеповатыми окнами. У главного входа, прямо на газоне, стояла тонированная «Газель» с работающим двигателем. На боку никаких опознавательных знаков, даже номера, как и у нас, закрыты: только если у нас замазаны грязью, то у них — какой-то пластиковой панелькой.
И едва седан замер, дверцы «Газели» распахнулись. Оттуда вышли двое в синих медицинских костюмах, поверх которых были накинуты тактические бронежилеты, а лица скрывали маски. Без лишних слов они выкатили каталку.
Я выскочил из-за руля, рванул заднюю дверь. Енот был плох, но дышал: лицо серое, губы синие, повязка на груди набухла бордовым. Семнадцатый помогал вытаскивать его, делая это аккуратно, несмотря на своё состояние. Вдвоём с медиком мы переложили Енота на каталку. На секунду наши взгляды встретились. Глаза у медика были спокойные, почти безразличные. Видал он и не такое.
Катку покатили к приёмному покою. Я выпрямился, опёрся спиной о холодный металл седана и только сейчас понял, что руки мелко трясутся. Снова. Адреналин схлынул, оставляя после себя противную слабость и пустоту в голове.
— Четвёртый?
Голос был низкий, спокойный, с хрипотцой. Я поднял голову.
Рядом стоял мужик. Лет сорока пяти, чуть выше меня ростом. Одет в чёрный, хорошо сшитый костюм, который сидел на нём так, будто он в нём родился. Под пиджаком угадывалась кобура. Лицо квадратное, грубоватое, с тяжёлой челюстью и серыми глазами. Короткая стрижка с обильной проседью на висках. На шее виднелся тонкий шрам, похоже, от осколка. Руки он держал в карманах брюк.
— Хан20, — представился он и протянул ладонь. А я принял его сухое и крепкое рукопожатие. — Очень приятно познакомиться, ты же Четвёртый?
— Я да, Четвёртый, — кивнул я на автомате. — Возвращаю вам вашего Семнадцатого. Живой, но слегка контуженый.
— Он такой и был. Но спасибо, — Хан20 слегка улыбнулся и перевёл взгляд на дверь больницы, куда только что вкатили каталку. — Тяжко там было?
Он снова посмотрел на меня.
— Нормально, — выдохнул я.
— Не к тебе вопрос, но почему ваши наших не предупредили? — спросил Хан20.
— Ты прав, Хан, вопрос не ко мне. Не хотели согласовывать, наверное. Да и я…
— Да и ты у нас в ссылке. Знаю, — произнёс он, добавив: — Тебя бы самого осмотреть надо. Видок у тебя, мягко говоря, потрёпанный, вон в кевларе дыры. Как шлем, кстати?
— Не ощущал, как по мне попадали, — произнёс я, но Хан20 уже взял меня за локоть и уверенно повёл к «Газели».
— Пойдём, братух. Не спорь. Адреналин отступит, а кровь потеряешь. А у меня в округе только ты теперь и больной Семнадцатый.
Внутри «Газель» оказалась мобильным медпунктом. Тесным и оборудованным: крепления для носилок, пара ящиков с медикаментами, портативный дефибриллятор. Хан20 усадил меня на откидное сиденье, и сам достал из шкафчика укладку. И медик в синих перчатках и тоже в броне и маске.
— Снимай шлем, — произнёс Хан.
Я стянул его с головы и поморщился. Свет внутри фургона показался нестерпимо ярким, а воздух — свежим. Хан20 присвистнул, когда медик приступил к осмотру.
— Красавец, конечно. Гематомы знатные. Только рассечение и есть, я своим такие же шпаки закажу, — он ловко обработал чем-то шипящим и жгучим ссадину на виске. — В голову, значит, прилетало. Шлем спас, но касательное, сам понимаешь, прямое бы ты заметил.
Пока медик возился с моей головой, я только сейчас начал чувствовать. Боль пришла не сразу, а накатила медленной волной: ныли рёбра, саднило содранную кожу на костяшках, плечо горело огнём.
— Где-то болит? — спросил у меня медик.
— Рёбра, — выдавил я. — И плечо.