— Да, — сказал я. — Русский.
— Так, не расскажешь, куда идёшь?
— Как я и сказал, на север, — усмехнулся я.
— Ладно, не хочешь — не говори. Я и так понимаю, что ты не просто так здесь. У тебя глаза такие… — она запнулась, подбирая слово, — тяжёлые, что ли. У моего мужа такие же были после Афганистана, когда он вернулся из первой командировки.
Ферма была огорожена забором невысоким и символическим, по пояс, и Эмили открыла калитку, пропустила меня во двор. Блю тут же побежал к крыльцу, улёгся на ступеньках, наблюдая за нами.
— Иди в дом, — сказала Эмили. — Душ в конце коридора, вода греется от солнца, так что будет ещё тёплая. Еда в холодильнике, бери что хочешь. Полотенца и халат Тома тоже бери.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что. — Она уже шла к сараю. — Слушай… Если ты захочешь поговорить — я умею слушать. Меня за этот год никто, кроме тебя, не слушал, а я — умею.
Она улыбнулась и ушла к сараю, возможно что-то там прибирать. А я поднялся на крыльцо. Блю проводил меня взглядом, вильнул хвостом и снова улёгся.
В доме пахло сушёными травами и старым деревом. Всё вокруг было скромно и аккуратно. На подоконниках стояли цветы в глиняных горшках, на стенах висели фотографии. Я мельком глянул на одну из них на ней был парень и девушка, смеющиеся, обнимающиеся на фоне этого же дома. Том и Эмили.
Том был старше, ему было лет тридцать пять. Как раз тот возраст, когда уже лет 10 как естественно снижается уровень гормонов и на мужчину набредает так называемый кризис среднего возраста. И каждый его проходит по-разному, Том вон поехал на войну и не приехал обратно, хотя цель изначально была заработать денег. И я где-то его понимал, в пресной жизни гражданского мало радости, а если ты не дай бог подсел на адреналин войны и на ежедневные дозы дофамина, выделяемые организмом от того, что ты снова выжил, то есть шанс оттуда не вернуться — в первую очередь душой, потом головой, а потом уже и телом… Я это видел в 1989-том, в людях после Афгана, возможно в прошлой жизни и я был одним из таких.
Я прошёл в конец коридора и нашёл душ — маленькую кабинку с прозрачными стенками, где вода действительно была едва тёплой. Стоял под ней долго, смывая с себя пот, пыль, запах костра и ту тяжёлую усталость, которая въелась в мышцы.
Когда вышел, Эмили уже была на кухне. Сидела за столом, держа в руках кружку с кофе, и смотрела в тёмное окно. На столе стояла тарелка с яичницей, хлеб, кусок сыра, банка с арахисовой пастой, вареньем.
— Ешь. Ты, наверное, голодный как волк, — сказала она, кивнув на стул напротив.
Я сел и начал есть. Яичница была с помидорами и зеленью, хлеб — свежий, пахнущий печью. И я не заметил, как съел всё.
— Ты хорошо готовишь, — сказал я оглядывая пустую посуду.
— Спасибо. — Она улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что-то девичье, почти счастливое. — Том всегда говорил, что я могла бы открыть свой ресторан. А я говорила, что лучше буду кормить его одного. — Она помолчала. — А теперь кормлю только себя и Блю.
Она отпила кофе, глядя на меня поверх кружки.
— Так, что тебя ждёт на севере? — наконец спросила она.
Я поднял на неё глаза.
— Что-то новое, — пожал я плечами.
— Прости за вопросы, но мне кажется, — она замялась, — мне кажется, тебе нужно выговориться. Ты выглядишь как человек, который несёт что-то тяжёлое.
Нет, Эмили, всё самое тяжёлое я уже оставил под знаком на заброшенной дороге.
Я помолчал. Смотрел на её руки — они лежали на столе, пальцы сплетены в замок, ногти коротко стрижены, а на безымянном сидело обручальное кольцо.
— Ты русский, а дома, в России, тебя ждут?
— Ждут, — кивнул я. — Супруга. И два пса. И кот.
— Кот? — Она улыбнулась. — Ты не похож на человека с котом.
Я усмехнулся.
— Люди такой внешности обычно не заводят котов. — Она допила кофе. — Знаешь, когда Том погиб, я думала, что мир кончился. Что я не смогу жить дальше. А потом поняла: мир не кончился. Он просто стал другим. Без него. И мне нужно как-то в этом мире существовать. — Она посмотрела в окно, на поля, которые уже золотились в лучах солнца. — Иногда я думаю, что если бы кто-то тогда помог мне, как я тебе — просто дал переночевать, накормил, сказал: «Всё будет хорошо», — мне было бы легче. А никого не было. Все не хотели связываться. Или им было всё равно, потому как тут в США у каждого своя личная «война».
Она встала, убрала посуду. Потом повернулась ко мне.