Она встала и сгребла деньги, убрав их в ящик. Не пересчитала, просто убрала, будто это была не годовая зарплата фермера, а мешок с кормом для кур.
— Фургон я загружу к вечеру, — сказала она. — Сейчас надо скотину покормить, дела доделать. А ты спи. Тебе сегодня в дорогу.
— Я и так спал ночью.
— Спи ещё, — повторила она, и в голосе её появилась та нотка, которая не терпит возражений, слишком долго она жила с солдатом, понимая, что нам надо больше всего. — Я разбужу.
Я лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как она ходит по двору, по дому. Голосил петух, Блю тявкнул на что-то, от ветра скрипела калитка, заставляя меня выглядывать в окно с оружием. Обычный день на обычной ферме в Джорджии, где через несколько часов должны были начать искать русского террориста с двумя шрамами на лице.
— Тиммейт, — позвал я.
— Слушаю, Четвёртый.
— Давай предположим, что я вступил в доверительные отношения с местным населением, — произнёс я.
— Ты в отличной форме. Я вчера весь день слышал, как вы друг другу доверяли.
— Спасибо. Что по маршруту? — спросил я.
— Маршрут будет проложен после того как тебя подвезут, когда ты снова пойдёшь своим ходом.
— Мне сегодня показалось, что она меня сдала, — произнёс я.
— Нет не сдала. Она не спала этой ночью. Когда ты уснул, она сидела рядом, смотрела на тебя и гладила пса. И улыбалась. Впервые за долгое время, судя по её эмоциональному профилю. Она не сдаст тебя, Четвёртый. Ей нечего терять. И у неё впервые за год появилось что-то, кроме долгов и могил.
Я закрыл глаза, а Тиммейт продолжал.
— Её ипотеку мы будем закрывать по-умному, чтобы к ней не пришли федералы с наркоденьгами, кстати.
Я кивнул, и сон наконец-то забрал меня.
Она разбудила меня, когда солнце уже клонилось к закату.
— Пора, — сказала она. — Фургон загружен. Поехали. Я подготовила тебе вещи Тома. В них удобнее будет выживать в нашей стране.
Я сел на кровати и увидел аккуратно сложенную стопку на стуле. Том был крупнее меня, но вещи сидели так, словно их выбирали для меня. Тяжёлые рабочие ботинки из толстой коричневой кожи, разношенные, мягкие, с натоптанной колодкой, давали понять — что они не натрут, не собьют ноги, в них можно идти днями и ночами. Плотные хлопковые носки, высокие, почти до колена. Шерстяная рубашка в клетку — тёмно-синюю, с чёрным и серым, тяжёлая, с застёжками на пуговицах, которые не треснут от мороза и не расплавятся от жара костра. Для верха была выдана лёгкая куртка-ветровка, почти новая, с множеством карманов, с капюшоном на завязках, и джинсы не чета тем, в которых я пришёл, истёртые на коленях и пропитанные пылью, а тёмные, с плотной тканью, с вытертым ремнём, на котором уже были прорезаны дырочки — под мой размер бёдер. И широкополая шляпа, такая же, как у шерифа, только старая, с обвисшими полями, с тёмным пятном пота у тульи. Я надел её и почувствовал себя почти местным.
— Вот, теперь ты похож на человека, который живёт здесь, — сказала Эмили, глядя на меня со стороны. — Только шрамы выдают. На, вот держи.
И она повязала мне на шею красный платок, словно пионерский галстук наоборот, каким можно было закрыть лицо от ветра или от сторонних глаз.
«Как повяжешь галстук — береги его, ведь он с нашим знаменем цвета одного», — мелькнуло у меня в голове.
Я накинул рюкзак, в который так и не положил HK416, а его я взял с собой, вдруг понадобится стрелять, а Glock сунул в карман куртки.
Во дворе уже стоял старый Ford Transit, он был белый, с облезшей краской, с ржавыми колёсными дисками. В кузове было сено, доверху, сухое, пахнущее лугом.
— Залезай, — сказала она. — Я сверху накидаю ещё, чтобы не видно было. И не шевелись, даже если остановят. Ну что, Слава, пусть нам с тобой повезёт! Моё полное имя Эмили Никсон. Если всё удастся — напиши мне через фейсбук. Я буду тебе рада, мой русский террорист.
— Понял, — улыбнулся я, забираясь в фургон.
Она набросала сверху ещё несколько вязанок — плотно и тяжело. И стало темно, и немного душно.
— Едем, — сказала она откуда-то сверху, и мотор зарокотал.
Мы тронулись.
Я лежал в сене, слушая, как гудят шины по грунтовке, ощущая каждую кочку. Её машина была раздолбанным корытом, но через час мы выбрались на асфальт, и ветер засвистел в щелях кузова. Иногда фургон замедлялся и даже останавливался, я слышал, как она здоровается с кем-то на дороге, смеётся чему-то, отвечает на вопросы.
Обычная женщина общается с соседями. Везя в своём обычном фургоне обычное сено.
Мы ехали долго. Час, два, три. Я потерял счёт времени, проваливаясь в тяжёлую полудрёму, когда тело расслаблено, но каждый нерв напряжён.