— Это просто информация. То, как ты её используешь, — твоё решение, — произнёс он, словно читая мои мысли.
И я выехал со стоянки, направляясь к выезду на трассу. Стрелка спидометра поползла вверх, и огни Боулинг-Грина остались позади. И, раз уж молчание затянулось, я произнёс:
— Не собираюсь я его убирать, — сказал я, глядя на тёмную дорогу. — Пусть живёт. Со своей этикой.
— А поговорить с ним ты не хотел бы? О попаданцах, о вернувшихся? — спросил Тиммейт.
Вопрос повис в салоне, странный своей неожиданностью, и, с-сука, актуальный, как запах гари после выстрела.
— А это реально? — уточнил я.
— Конечно, — голос Тиммейта был спокоен, даже будничен, словно он предлагал не разговор с создателем американского аналога «Вернувшихся», а заказ пиццы. — Хочешь, позвоним ему по видеосвязи?
Я посмотрел на дорогу. Впереди, у развилки, горел зелёный свет, приглашая продолжить путь на север, к границе Кентукки, к лесам, к новым тайникам и новым машинам. В сторону Вашингтона уходила другая трасса — на юго-восток, в самое сердце вражеской территории, где меня искали все, у кого есть оружие и форма.
— Паркуюсь, — сказал я, сворачивая на обочину.
Мой Форд замер у кювета, глуша двигатель. И я выключил фары, и ночь сомкнулась вокруг, оставив только свет приборной панели и зелёное мерцание наушника.
— Принято, Медоед. Но давай условимся: русские песни ему не петь, своё настоящее имя не светить и новое поддельное не сдавать. И бороду покрась — для кого я это всё покупал?
— Бороду после беседы сделаем, чтобы внешность изменить, — произнёс я и откинулся на сиденье, глядя в тёмное небо.
— Итак, канал защищён, — произнёс Тиммейт. — Я подменил номер, подменил IP, прошёл через три сервера. Даже если они начнут отслеживать, выйдут на виртуальный офис в Сингапуре. У нас есть максимум пятнадцать минут, прежде чем они поймут, что звонок идёт из США.
— Пятнадцати хватит, — кивнул я.
— Звоню тогда.
Экран моего телефона засветился. Тиммейт вывел изображение — чёрный квадрат, в центре которого пульсировала надпись: «Установка соединения…»
Я смотрел на этот квадрат и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Странное чувство. Я убивал людей, шёл под пули, выходил из засад живым. А сейчас, перед разговором с профессором психиатрии, мои ладони стали влажными.
— Соединение установлено, — произнёс Тиммейт.
Экран моргнул, и я увидел его…
Глава 12
Эхо
Доктор Эдвард Крейн сидел в кожаном кресле, на фоне книжного шкафа, заставленного тяжелыми томами книг. На вид ему было под семьдесят, но выглядел он бодро для его возраста: аккуратная седая бородка, карие глаза за тонкой прямоугольной оправой очков, на коричневом пиджаке какой-то бейджик, видимо, участника семинара. Он держал в руке чашку кофе и, судя по всему, ждал кого-то, кто должен был войти в его импровизированный кабинет в Джорджтаунском университете.
Наверное, одного из коллег. Или военного атташе. Но никак не звонка от человека, за голову которого объявлена награда.
— Мистер… — он поднял бровь, разглядывая надпись на экране своего телефона. — «Джастин Довровский»? Чем обязан?
— Доктор Крейн, — произнёс я, стараясь говорить спокойно. — Меня очень интересует эффект возвращения после гибели. И ваши наработки по программе «Эхо».
На его лице ничего не дрогнуло. Только брови чуть сдвинулись, да чашка с кофе замерла на полпути ко рту.
— Это закрытая информация, — голос его стал жестче, но в нем появилась нотка профессионального любопытства. — Кто вы? Откуда у вас этот номер?
— Я не из спецслужб, если вы об этом. И не из конкурентов. Я просто человек, который хочет понять, что с ним произошло, — слукавил я.
И теперь доктор Крейн рассматривал меня не как случайного звонящего, а как объект изучения. Хотя если бы не Тиммейт я бы до него даже бы и не дозвонился.
— Эффект возвращения, как вы его называете, — произнес он медленно, подбирая слова и, рассказывая мне чушь в стиле Вайнштейна, — это теоретическая модель, которая никогда не была подтверждена на практике. В нашей стране, во всяком случае. Мы работали с посттравматическими состояниями, с феноменом «ложных воспоминаний», с тем, как мозг реконструирует личность после критических травм. Но никакого буквального «возвращения» после клинической смерти не фиксировалось.