— Какой еще нахрен журналист? И почему к нам? — буркнул я, чувствуя знакомое напряжение. А с другой стороны, куда деваться⁈ — Ладно, давай сюда эту птицу.
Зубчихин свистнул и поманил к себе пальцами того самого парня. Сухой, светловолосый, в нелепо яркой синей пуховке. На плече у него висела сумка, какие используют для носки видеокамеры. Но дело было не в экипировке. А во взгляде — спокойном, уставшем и цепком. И в ушах. Они были неестественно правильной формы, будто их лепил заново пьяный хирург. Он не производил впечатления журналиста. Скорее — борца, который перенёс туберкулёз.
— Старлей, я поболтаю с ним тет-а-тет пару минут, — проговорил я, направляясь к парню.
— Да сколько угодно, — отмахнулся командир взвода, для него этот гусь был слишком уж в напряг.
Я подошёл к нему вплотную.
— Понимаешь по-нашему? — бросил я без предисловий.
Парень медленно кивнул. Его губы тронула едва заметная улыбка.
— Понимаю, — ответил он с лёгким, почти неуловимым акцентом. Голос был тихим, но без тени неуверенности.
— Зачем тебе в штаб разведки? — спросил я, впиваясь в него взглядом.
— Очень надо.
— Всем надо, — отрезал я.
Он на секунду задумался, словно взвешивая риски, и выдохнул:
— У меня информация. По планам обороны боевиками Грозного. Если начнётся штурм… Это непременно должны учитывать в штабе, иначе жертв будет много ненужных.
— Они и так будут. А ты не очень-то и похож на журналиста, — сказал я, переводя взгляд на его сломанные костяшки, едва выглядывавшие из-под рукавов.
Американец посмотрел мне прямо в глаза, и его следующий ответ прозвучал уже без единого признака акцента, чётко и ясно, как приказ:
— Все профессии нужны, все профессии важны.
От этой внезапной, абсолютно нашей, советской цитаты, вставленной в адскую чеченскую реальность, у меня похолодело внутри. Парень видел мою реакцию и продолжил, почти шёпотом:
— Не поможешь мне, майор, погибнет очень много русских парней!
— Откуда ты знаешь, в каком я звании? — спросил я.
— Услышал, как старлей по радиотелефону со штабом говорил.
Радиотелефон у взводного? Вот это номер, возможно, трофейный, «застрявший» при проверках на блокпосту.
И в этот момент пришла мысль, которая могла бы всё поставить на свои места. Что стоит передо мной не журналист, а какой-то наш разведчик. Об этом говорило многое — взгляд, поломанные уши, выправка и фраза, брошенная как пароль. Возможно, человечек был «свой». Возвращенец. В любом случае, доставлю его к нашим, у них головы большие, пусть сами разбираются.
Я ещё секунду помолчал, глядя на его бейджик с весёлым американским логотипом, и махнул рукой.
— Ну, добро. Вместе с мирными поедешь за нами, отсюда к цивилизации есть лишь одна дорога.
— Спасибо, товарищ майор, — проговорил парень.
— Не за что пока.
И снова испытания для техники, гудя двумя моторами, колонна тронулась, медленно отползая от блок-поста, над которым уже смеркалось декабрьское кавказское небо. ПАЗик с беженцами, пыхтя, поплелся следом за нами. Ехали молча, все на нервах, вжимаясь в сиденья. Михалыч, не отрывая рук от баранки, водил взглядом по обочинам, по подлеску, сгущавшемуся у дороги.
Не успели мы отъехать и полукилометра, как дорога пошла на плавный изгиб. И вот там, на краю подлеска с еще не опавшей рыжей листвой, заметил движение. Михалыч резко сбросил газ, выкрикнув:
— Духи!!!
Из зелёнки, на одно колено, встал бородатый боевик с хорошо узнаваемым «тубусом» на плече. Широкое дуло РПГ-18, что звали «Мухой», резко дёрнулся. Оглушающий взрыв пришёлся слева, забрасывая машину щебнем и осколками.
— Уходи! — закричал я, но Михалыч уже рулил в сторону, отправляя машину в глубокий кювет. Удар о землю был мягким, мы все резко клюнули вперед.
— К бою! Рассредоточиться! — скомандовал я, вываливаясь через дверь и падая на холодную землю. — Марат, Серёга, обходи справа, давите их!
А ПАЗик, пятясь, сдавал назад, но по нему уже захлестали очереди. Стекла со звоном посыпались внутрь. Началась канонада — сухие хлопки выстрелов, свист пуль и звон бьющегося стекла. Крики людей.
Я вжался в землю, прильнул к прицелу РПК и начал косить длинными очередями по вспышкам в тёмной зелёнке. Задача проста — не дать им поднять голову.
Где-то сзади, заняв позицию, пристроился Михалыч. Слышались лишь его одиночные, приглушённые щелчки выстрелов. Он сам выбирал, по кому работать.