ВВК Кузнецова я помню хорошо: кричащие врачи на тестах на стрессоустойчивость, психиатр, пытающийся вывести из себя провокативными вопросами, тесты, где надо правдиво отвечать на 400 вопросов, и конечно же полиграф. Жемчужина сегодняшнего приёма. Переходишь на офицерскую должность с сержантской — полиграф. Приходишь служить — полиграф. Какие-то подозрения от отделов кадров — полиграф. Подозрительный шрам на теле — полиграф.
Причём врачи этой самой ВВК скорее всего свои же тесты бы провалили. Ну да, не суть…
И вот теперь я, бывший подозреваемый в распространении кристаллической смерти в корыстных целях, должен его пройти и доказать всем, что я не северный олень.
— Смотри, провалишь детектор лжи — в отделе тебя будут называть Пабло Эскобаром, — пошутил взводный.
— Кстати, мы тебе звонили, ты чего трубку не брал? — спросил у меня ротный.
— Я в этой кутерьме телефон посеял, — ответил я, не уточнив, что посеял я его в известной мне тумбочке у одной стриптизёрши.
— Как пройдёшь, доложи в дежурку, если телефона нет, — ответил ротный. — И тогда завтра у тебя выходной, а во вторник заступаешь. Приедь пораньше.
Я кивнул ротному, войдя в здание ВВК. И первым делом подошёл к окошечку проходной и спросил, куда мне идти.
— У вас записано? — спросили меня в ответ.
— Я Кузнецов, мне на полиграф, — и чернявенькая девочка-сержант, покопалась в документах, и сказала: — Полиграф направо, седьмой кабинет, у вас запись на три, придётся подождать.
— Я подожду, — и, пройдя в узкий коридор, сел на лавочку.
И через пару минут меня пригласили изнутри, позвав голосом:
— Заходите!
Дверь в седьмой кабинет была не просто узкой, она была тонкой, словно картонная, и открывалась внутрь помещения, где воздух стоял спёртый и прохладный, отдающий кондиционером и озоном. Всё убранство составляли серый стол, два стула — один для специалистки, другой, с низкой спинкой, для меня — и пару тумбочек с техникой. На одной из них покоился сам агрегат — невзрачная черная коробка с массой проводов, похожих на щупальца.
Женщина, ожидавшая меня, была моих лет из прошлой жизни, но её лицо выдавало преждевременную усталость, а во взгляде читалась холодная, методичная протокольность. Никакого «здравствуйте», лишь короткий кивок на стул.
— Кузнецов? — спросила она.
— Да, — ответил я
— Садитесь.
Такое ощущение, что она сама была живой машиной подстроившись психикой под её аппарат.
Я опустился на стул, почувствовав, как под тонким винилом обивки угадывается жёсткий металл каркаса. Спиной к двери.
— Сейчас подключу оборудование. Сидите спокойно, не двигайтесь.
Она взяла первую эластичную ленту, похожую на ту, что используют врачи для измерения давления, но только шире и с пластиковым датчиком посередине.
— Дыхание, — коротко пояснила она, туго обхватывая лентой мою грудную клетку. Потом вторая лента, на живот. Стало дышать чуть теснее, как в бронежилете после забега по лестницам.
Затем последовала манжета тонометра. Она накачала её на моей левой руке с таким расчётом, чтобы не пережать артерии, но давящее ощущение чужого контроля осталось.
— Давление и пульс.
Самыми неприятными оказались «прищепки» — два датчика с мягкими металлическими пластинами, которые она закрепила на указательном и безымянном пальцах правой руки.
— Кожно-гальваническая реакция. Потоотделение.
Последним штрихом стал крошечный микрофон, направленный на меня с края стола. Комната, и без того тихая, погрузилась в гробовую тишину, нарушаемую лишь щелчком включения полиграфа и едва слышным жужжанием вентилятора внутри коробки.
Она села напротив, её пальцы пробежались по клавиатуре ноутбука, экран которого был развёрнут от меня.
— Сейчас я задам несколько простых вопросов для калибровки аппаратуры. Отвечайте чётко «да» или «нет». Не двигайтесь, не глубоко дышите, не сжимайте пальцы. Понятно?
— Понятно, — кивнул я, чувствуя, как холод от датчиков на пальцах медленно сменяется теплом собственного тела.