— Ecoutez, ecoutez... gardez — vous, mes amis!.. Слушайте меня, слушайте, да внимательней, друзья... что говорил мне наш дорогой Жодель... Кто-нибудь хочет узнать, или я зря стараюсь?
— Жодель — псих! — раздался голос слева.
— Он на всех нас беду накличет! — выкрикнул кто-то справа. — Пошли ты его к черту!
— Он велел мне разыскать его дружков, сказал — это очень важно!
— Отправляйся в северные доки на Сене — там ему лучше спится, да и воровать проще.
Жан-Пьер побрел на набережную Тюильри, останавливаясь в каждой темной улочке и покидая ее без всякого результата.
— Старик Жодель — свинья! Никогда не угостит вином!
— Треплется, будто у него друзья во властях — где же они, эти друзья?
— Болтает, что знаменитый актер — его сын, вот дерьмо?
— Я вот спился, и плевать мне на все, но дружкам своим я не вру. Только добравшись до грузовых пристаней выше моста Альма, Жан-Пьер услышал от одной старой бродяжки то, что немного приободрило его.
— Жодель, конечно, сумасшедший, да только ко мне хорошо относится. Приносит мне цветы — краденые, сам понимаешь, и называет меня великой актрисой. Представляешь?
— Да, мадам, представляю.
— Значит, и ты такой же сумасшедший.
— Возможно, но вы и впрямь прелестны.
— Ай! Глаза-то у тебя! Синие, как небо! Может, это его призрак явился!
— Разве он умер?
— Кто знает? А ты-то кто?
Наконец, много часов спустя, когда солнце уже зашло за высокие здания Трокадеро, Жан-Пьер услышал в одном проулке, более темном, чем все предыдущие, нечто иное.
— Кто это говорит о моем друге Жоделе?
— Я! — крикнул Виллье, углубляясь во тьму узкого проулка. — А ты его друг? — спросил он, опускаясь на колени рядом с лежащим лохматым бродягой. — Мне надо отыскать Жоделя, — продолжал Жан-Пьер, — я заплачу тому, кто мне поможет. Вот, смотри! Пятьдесят франков.
— Давненько я не видал таких денег.
— Ну, гляди. Так где Жодель, куда он пошел?
— Он сказал, это секрет...
— Но от тебя-то он ведь не скрыл.
— Ну да, мы с ним как братья...
— А я его сын. Так скажи мне.
— В долину Луары, к страшному человеку в долине Луары, больше я ничего не знаю, — прошептал бродяга. — Никому не известно, кто этот человек.
Внезапно в освещенном солнцем конце проулка возник силуэт. Жан-Пьер, поднявшись с колен, увидел, что это мужчина такого же роста, как он.
— Почему ты расспрашиваешь про старика Жоделя? — спросил незнакомец.
— Мне надо найти его, мсье, — ответил Виллье дрожащим, хриплым голосом. — Он мне должен, понимаете, и я ищу его уже три дня.
— Боюсь, ты ничего не получишь. Ты что, газет не читал?
— С чего это мне тратиться на газеты? А посмотреть комиксы и посмеяться я могу, подобрав вчерашнюю газету или хоть старую.
— Бродяга, которого опознали как Жоделя, застрелился вчера вечером в театре.
— Ах, мерзавец! Да ведь он должен мне семь франков!
— Кто ты, старик? — спросил незнакомец, приближаясь к Жан-Пьеру и разглядывая его лицо в сумеречном свете проулка.
— Я Огюст Ренуар, пишу картины. Иногда становлюсь мсье Моне, бываю голландцем Рембрандтом. Весной — Жоржем Сера, а зимой — Тулуз-Лотреком: в борделях-то ведь тепло. А в музеях так хорошо, когда идет дождь и холодно.
— Старый дурак!
Мужчина повернулся и направился к улице, Виллье быстро заковылял за ним.
— Мсье! — крикнул он.
— Что тебе? — Мужчина остановился.
— Раз вы сообщили мне такую страшную весть, заплатите хоть семь франков.
— Почему это я должен тебе платить?
— Потому что вы украли у меня надежду.
— Украл что?..
— Надежду ожидания. Я ведь не спрашивал вас про Жоделя, это вы ко мне подошли. Откуда вы узнали, что я его ищу?
— Да ты же выкрикивал его имя.
— И этого было достаточно; чтобы вмешаться в мою жизнь и уничтожить надежду? Может, мне надо спросить, кто вы такой, мсье. Слишком уж вы богато одеты, чтоб быть приятелем моего друга Жоделя, сукин он сын! Вам-то что до Жоделя? Чего вы сюда явились?
— Да ты просто психопат, — сказал мужчина и полез в карман. — Вот тебе двадцать франков и извини, что отнял у тебя надежду.
— Ох, благодарю вас, мсье, благодарю!
Жан-Пьер подождал, когда любопытный незнакомец вышел на залитый солнцем тротуар, затем пробежал по проулку до угла и выглянул: тот подходил к машине, стоявшей метрах в двадцати вверх по улице. Снова прикинувшись полубезумным парижским бродягой, Виллье выскочил на улицу и, запрыгав, как шут, начал выкрикивать: