Они остановились у двери комнаты, Джон впереди, Люкс на шаг позади него.
– Эта? – спросил Джон, обернувшись, словно никогда прежде здесь не бывал.
Люкс ответил глубоким утверждающим кивком, точно в полиции, присутствуя на опознании преступника.
Нагнувшись, Джон заглянул в замочную скважину, поковырял длинным узловатым пальцем засевший в ней обломок ключа. Разогнувшись, вздохнул глубоко и решительно.
– Как же это ты его? – спросил он у Люкса. Ответа, впрочем, не дожидался. – Эх ты, облученный! Смотри, как это делается!
Джон отступил на шаг назад и, без разбега и замаха, каким-то очень элегантным ударным движением ноги раскрыл дверь. Легко и просто, словно всю жизнь только и занимался вышибанием дверей. На белой филенке, поближе к замку, как свидетельство его мастерства – словно оттиск печати на документе – остался четкий отпечаток саламандровского ботинка сорок четвертого размера.
– Кому-то из нас придется заняться ремонтом двери. И, кстати, замка тоже, – сказал он, войдя во вскрытое им помещение и осматриваясь. – Я так думаю. Тут же он рухнул на койку и забросил свои натруженные ноги на спинку. – Устал я, старик...
Через секунду он уже сопел, засасывая воздух величественным, словно форштевень ледокола, носом. Увеличенные очками веки закрытых глаз подрагивали. Он опрокинулся в сон, словно в обморок, он ушел в него, точно вышел на балкон покурить, и находился там все то время, что понадобилось Люксу на починку двери. Но едва лишь тот отложил инструменты в сторону, как глаза Джона тут же раскрылись.
– А не размяться ли нам красненьким? – спросил он заинтересованно. Глаза его превратились в две узенькие хитренькие щелочки. – А? Ты как? Говорят, при облучении помогает.
Дразня Люкса облученным, Джон намекал на наметившееся преждевременное поредение его челки. Он прекрасно видел, что задевает приятеля за живое, но продолжал раз за разом тыкать в это больное место пальцем, быть может, для того, чтобы Люкс привык к подобным воздействиям и перестал на них реагировать. Люкс, и правда, поначалу обижался, и даже крепко обижался на бесцеремонность Джона, а потом подумал: а чего это я собственно? И, следуя принципу – чем нелепей, тем действенней, он в ответ придумал Джону кличку – Хрустальное яйцо. Удивительно, но действовало безотказно. Что уж там Джон усматривал своего и обидного в этих случайных, в общем-то, словах, неизвестно, но сердился он на них сильно и обижался до слез.
– Что за ерунду такую ты придумал? – спрашивал он, покрываясь по щекам пунцовым хороводом пятен. – Какое еще яйцо?
– То, которое у тебя при ходьбе звенит, – злорадно пояснял Люкс. – Фаберже.
Иногда, следуя логике перетекания, Хрустальное Яйцо трансформировалось просто в Фаберже, и, надо отметить, к этому варианту имени Джон был более благосклонен.
Так они и жили, так и спали на соседних кроватях, один облученный и одно Хрустальное яйцо.
Так вот, прозвучало:
– А не размяться ли нам красненьким?
Люкс, довольно фальшиво, изобразил на лице несогласие и нежелание.
– Да ну-у… Что-то сегодня не хочется.
Хотелось. Он явно кривил душой. Так явно, что самому противно было. Именно выпить, и, скорей всего, напиться, ему сегодня таки хотелось. Но хитрость ситуации заключалась в том, что ему неловко было в том признаться, потому что, при прочих равных условиях, чаще все же угощал Джон. Не потому что Люкс жадничал, а в силу лучшей обеспеченности денежным довольствием и своей большей активности и инициативности в данном вопросе. Из-за этого Люксу было просто неловко сразу соглашаться на предложение Джона, следовало хотя бы три секунды поломаться.
– Ладно, ладно, – унял мучения Люкса давно изучивший его товарищ. – Не ломайся. Чем еще нам вечерами в общаге заниматься? Больше ведь не чем. А я смотри что достал. «Огненный танец»! Вещь? М-м-м?