Люкс разлил остатки вина по стаканам. На донышке в бутылке оставался осадок.
– Сколь бы ни было прекрасно вино, в нем всегда есть осадок, – изрек он глубокомысленно. Посмотрел бутылку на свет, взболтал и выплеснул, что было, в угол. – Вот так и в жизни: как бы хорошо ни было, всегда есть осадок.
– Ну, как ты к жизни относишься, такой она у тебя и будет, – возразил Джон. – От тебя зависит, осадок останется, или нектар воспоминаний. Поэтому, не хандри. Давай, чокнемся, за Мэд. И гони дальше свои умные вопросы, пока я не заснул.
Они выпили, Люкс закурил.
– Скажи, а вот смог бы ты, скажем, на общем собрании коллектива выступить против начальника? Покритиковать его? Обличить в чем-то?
– Хм. Знаешь что? Лично я имею твердое убеждение, что на собраниях по своей инициативе выступают лишь в двух случаях. Во-первых, по глупости, во-вторых, по молодости. Что, впрочем, практически одно и то же. Я выступаю только по принуждению, или по очереди, если кто-то, облеченный полномочиями, следит за ее соблюдением. И, если отвертеться или улизнуть не удается, стараюсь разыграть маленькую клоунаду. Народ посмеется, глядишь, и в жизни просвет наступит. Все остальные выступления не имеют смысла, вопросы так не решаются, дела так не делаются. Если, конечно, смысл не в самом выступлении, но это уже совсем другое.
– А если бы тебе повстречался Кривой Укус?
– Кривец, что ли? Ты тоже веришь в подобную чепуху?
– Ну-у-у...
– Знаешь, что? Не морочь себе голову. Никакого Кривого Укуса нет, и быть не может. Городской фольклор, народное творчество, что угодно. А проще, выдумки и бред, материализованные страхи низшего порядка.
– Да? – Люкс усмехнулся. Живо представилось ему лицо с тяжелой челюстью и густыми бровями на рекламных щитах по всему городу. В глазах его вспыхнул на миг огонек запретной тайны. Вспыхнул – и погас. Знание это было сопряжено со смертельной опасностью – и лицо его почернело.
Джон, похоже, не приметил заглянувшего в комнату черного облака.
– Да! – подтвердил он, несколько, впрочем, резковато, свою позицию. И подвел черту: – Все! Давай спать!
– Ты так мне и не ответил, – Люкс попытался вернуться к началу разговора.
– Резюмируя все, тобой сказанное, сводя воедино вопросы, тобой заданные, – продолжил Джон по просьбе трудящихся свою вечернюю песню, – могу сделать определенные выводы. Их несколько. Хочешь послушать?
– Давай…
– По первому пункту: бывает. С кем даже не бывает! Неприятно, но не смертельно. В конце концов, пора становиться взрослым и отвечать за поступки, в частности за то, что, кому и куда ты суешь. Надо искать какое-то решение, приемлемое для всех. Но не подставляться и не давать себя шантажировать. Для начала – сменить координаты. По второму пункту я уже все сказал. Если да – не раздумывай. Если нет – скажи прямо, не юля, но так, чтобы сохранить ее доброе к тебе отношение. По третьему… А что там у нас третьим пунктом идет?
– Не знаю. Про Кривца мы говорили…
– Не существует. Просто ты попал в сложное положение, со всех сторон напряженности какие-то, тебе кажется, что тебя обложили, загоняют… Наплюй.
– Как?
– Можешь ритуально, с оглашением чинов и заслуг.
– Но…
– Облученный, не ссы! Вот самое главное правило и первый мой тебе совет. От страха чего только не привидится, во что только не уверуешь.
– Но ты сам..?
– Нет! И – хватит об этом!
Джон, не глядя, нащупал на полу ботинок и без замаха запустил им в выключатель – черную эбонитовую мишень на белой стене возле двери.
Свет погас.
Через мгновение уже в темноте раздался его богатырский храп.
«Ну и люди! – восхитился Люкс. – Не нервы – стальные прутья. Толщиной в руку. Вообще нервов нет, одни умозаключения. Не трус... Дорого бы я дал, чтобы вот так... Не трус... Кто знает, что там у него в душе на самом деле. Кто знает…»
Он курил во тьме комнаты, с каким-то отрешением, граничащим с отупением следя, как разгорался и притухал, разгорался и притухал оранжевый огонек во мраке. На душе по-прежнему было тоскливо и тошно.
Джон храпел мощно, раскачивая амплитуду вдоха-выдоха, словно продувал тяжелые мехи, выполнял солидную и привычную работу. Очки он снять позабыл, просто не успел, их стекла поблескивали в пробивавшемся сквозь щели в шторах свете одинокого уличного фонаря. Стеклянная искра слегка колебалась вверх-вниз ночным поплавком, поднимаясь на волне вдоха и опадая с выдохом.