Посторонние звуки с улицы все реже достигали сознания. Да и откуда им взяться здесь, на окраине? Вокзал далеко, дороги пустынны, а собак давным-давно живодеры на шапки извели, так что шуметь в ночи было больше некому. Но и тишина была не так проста. Вот она вскипела, поднялась пеной до самого потолка, и опала, рассыпалась пригоршней придуманных шаров, уступив неустанному перемалывающему натиску медного механизма будильника. Тик-так, тик-так, только и слышно теперь. То слышно, то не слышно, так и Люкс, то спал, то не спал, окунался в сон и выныривал из него, точно выполнял нидру. Полубредовое состояние, у него такое случалось частенько, особенно после выпивки, когда внутреннее напряжение не отпускало его в сон, но и силы его не хватало, чтобы полностью вытолкнуть обратно в реальность. Образы быстро всплывали и так же быстро таяли в его возбужденном мозгу, он не успевал уследить за каждым из них, да и не пытался, почти безучастно внимая их причудливому танцу. Он напряженно думал о чем-то, ему казалось, важном, но не конкретизировал мыслей, отрываясь и перескакивая с одной на другую каждый раз, едва только удавалось приподняться до вершины понимания. В результате он не помнил совершенно ничего, о чем думал все время, пока, в конце концов, не засыпал. Оставался лишь эмоциональный фон, тяжелый, тревожный.
«Ох-хо-хо...» – вздыхал Люкс протяжно, и ворочался, и мял подушку. – Проблемы, проблемы... Вот, Верона, а теперь еще и Мэд. Да... Бабы, бабы... Но от них еще как-то можно отбиться, а вот что делать с конференцией? Вот он, мандат, в кармане. Ах, Мэд, знала бы ты, какую протекцию мне оказываешь. Бабы, бабы... Нет, конечно, все это здорово. Было бы. Если бы не... Что теперь прикажете делать? Со Стингером лоб в лоб? Товарищ Первый. Смешно. Ха-ха. Ну, кто вот знал, кто мог хотя бы предположить, что он возжелает стать президентом? Кто мог подумать, что он притащится в эту глушь и устроит здесь свою отвратительное предвыборное сборище? На которое его, в довершение всего, снарядят делегатом. Или назначат. Или сделают. Это очень важно, назначат или сделают? Нет, скажите, разве кто мог предвидеть, что путь, марш этого чудовища на столицу будет начинаться в нашей тихой провинции? Если кто и мог, так уж точно не он. Нет, это судьба. Зачем ты так, Господи? Ведь придется, придется идти на эту чертову конференцию, отказаться от сомнительной чести еще страшней, чем ее принять. Не могут, вишь ты, без него обойтись. Кворума нет? Но идти туда, все равно, что голову сунуть под поезд, и при этом надеяться на чудо, а вдруг объедет! Только не бывает чудес, нет... Стоп! Да разве ж меня туда, в зал, допустят? Какой наивный малец! Его ребята давным-давно меня засекли, жди теперь подарка. Подарочка. Заболеть? Сказаться больным? Болезнь... Я болен. Я – болен! Чушь! Не станут они рисковать, ой, не станут. Если засекли – раздавят, как козявку. К ногтю – и всех делов. Никто и не спросит, что случилось, не поинтересуется, куда пропал. Бежать! Бежать немедленно. Куда бежать? Побег. Побег, какая красота... Романтика, ага... Голубые глаза. Что? При чем?.. Домой, домой, Господи! Уж в Сальви то Крусе им меня не найти, не взять... Да и искать там не додумаются. Смекнут, в чем дело, но только не это. Это – ошибка. Ошибка. Ни в коем случае нельзя было уезжать. Упасть на дно. Затаиться. А они не дураки же. Они очень умны. О-о-о, как умны...»
Он не заснул – забылся на самую малость незадолго до рассвета, весь в поту, в пепле и с прилипшим к губе окурком. Провал сознания, обрыв чувств. Спал – или как там это называется? – беспокойно, словно посреди толпы на перроне, где все снуют и толкаются, без извинений и оправданий. Проснулся он с тем же чувством обреченности, плюс раздражение на весь белый свет, и в первую голову – на себя самого. Вопрос – что ему делать? – так и оставался нерешенным.
4.
Способность чувствовать, ощущать и осознавать что либо он обрел вновь где-то на излете ночи, когда легкая прохладца потянулась из открытой форточки следом за первыми бликами рассветных сумерек, пробравшимися в комнату на своих ватных запинающихся ногах. Ему показалось, – быть может, то был отклик, знак от его ускользнувшего сновидения – будто кто-то коснулся его лба холодной рукой. Какое-то время он обдумывал возможность того, что рукоприкладство случилось на самом деле. Впрочем, ни в первом, ни во втором, как ни в чем вообще в этот миг, он не был уверен, но голова звенела, словно малый бронзовый колокол, а это что-нибудь да значило. Он услышал звон, он уловил полоску света на полу под дверью, он, в конце концов, узнал никотиновую вонь окурка под собственным носом, и даже ощутил его горький вкус. Тогда лишь понял, что это не наваждение, что беспамятство на данном этапе закончилось, и что окурок, прилипший к его губе еще вчера вечером, он уже почти съел. Оторвав бычок от губы, он сунул его в пепельницу, а потом долго отплевывался от горечи и ругался матом, и то и другое – по-тихому. Ругаться по утрам, тем более матом, как и курить натощак, он не любил, старался этого избегать, но раз уж такое случилось – верный знак, что будет ныть желудок и день, скорей всего, пойдет наперекосяк. Хотелось пить. Он потянулся за графином, но когда вода уже была во рту, понял, что совершил еще одну ошибку. Вода имела тот же вкус и запах, видимо, сосед его перепутал вчера графин с пепельницей. Хотя, Джон же не курит? Стало быть, это он сам, сам…