Облегчаясь и стабилизируя одновременно психику еще одной порцией ругательств, впрочем, опять приглушенно, сквозь зубы, чтобы не потревожить нервного по утрам Джона, Люкс выбрался из комнаты. Со вчерашним портвейном, судя по похмельным последствиям, что-то явно было не так. Огненный танец, ага.
Телефон в коридоре был свободен, но, памятуя про раннее время, Люкс не стал удивляться везению. Трубку на другом конце сняли немедленно, словно только то и делали всю ночь, что ждали его звонка. А может, так и было?
– Ало? – низкий голос Мэд, хоть и напряженный тревогой, был все так же мил и приятен для его слуха. – Люкс! – узнав его, закричала она в трубку. – Рыцарь ты мой бесценный! Каким таким ветром, если не секрет, тебя унесло вчера? И куда? Крепко, видать, испугался ты, бедненький!
– Да, – согласился, было, Люкс, но тут же отказался. – То есть, нет! Мэд, ты... Прости меня, подлеца, если можешь. Я постараюсь загладить вину, обещаю, но позже, потом как-нибудь. Мэд!
– Да-а, – с ленцой, успокоившись, видимо, за его судьбу, протянула она. Так ему, во всяком случае, показалось, что лениво и что успокоилась. Еще ему показалось, что Мэд там, дома, закурила сигарету. Помимо воли он представил ее себе в каком-то легкомысленном домашнем одеянии, полупрозрачном халате, что ли, как сидит он в кресле, перекинув ногу за ногу, и сквозь разъехавшиеся полы розовым яблоком торчит колено, и сигарета дымится в прищепке тонких пальцах, и... Он замотал головой, прогоняя несвоевременные картинки. Не ко времени они, потому что. Голос его вдруг подсел.
– Мэд... – просипел он.
– Да-да?
– Мэд, в общем, мне срочно нужно уехать. Отец заболел внезапно. И серьезно... Я должен быть рядом.
– Что такое? – через телефонное прикосновение почти физически ощутилось, как вместе с голосом от внезапной тревоги вздрогнула она вся. Люксу представилось, как пепел с ее сигареты упал ей на обтянутое халатом бедро, и разбился, и осыпался на пол прахом. Машинальным движением руки она смахнула невидимые остатки. Колено розовело. Но в трубке раздалось: – Прости, я не поняла... Так что случилось?
– Я сам толком ничего не знаю. Дозвониться не удалось. Вчера принесли телеграмму, передали, вот я и сорвался. Срочно приезжай, написано...
– Господи, ну, что же ты так то? Мог бы и меня дождаться. Мог бы хотя бы позвонить, еще вчера.
– Да я просто... Просто оглушен был, пойми. Никогда ведь не ожидаешь ничего такого... – чем больше он лгал, тем противней становилось ему самому, тем больше он себя ненавидел, – и все мельчал, мельчал... За все, не такое уж и долгое, время своей новой, измененной жизни, он никогда не терял осознания того, что делает. Короче, всегда понимал, что подлость – это подлость. И это свойство осталось у него еще с той, прежней, до События жизни. Подлости он сопротивлялся, старался избежать, противостоять, не делать. То есть, сама по себе она никогда не была целью его поступков, а лишь нечаянным побочным их эффектом. Потому что иногда сил, чтобы не допустить, у него, как ему казалось и ощущалось, не хватало, и тогда он начинал лавировать, и его несло куда-то. Иногда и заносило. Ему приходилось приспосабливаться к тем условиям, которые были ему заданы, чтобы уменьшить количество собственных неудобств, чтобы выжить, в конце концов, тут уж о ком-то другом думать не приходилось. Ему было не до шуток, ему казалось, что жизнь его в опасности, и, возможно, так оно и было на самом деле. И да, он страдал от этой своей вынужденной не щепетильности, поскольку изначально был настроен на доброе и не конфликтное отношение к другим. Ему облегчало тяжесть на душе знание того, что и другие, он это хорошо видел, живут и приспосабливаются так же, как он. И, слава Богу, слава Богу, что так.