Тут он понял, что если разговор продолжится еще немного в таком ключе, если он будет продолжать говорить то, что говорит, то есть лгать хорошему человеку, то вскоре ему уже трудно будет дотянуться до аппарата, поэтому он заторопился.
– Мэд! Мне немедленно нужно ехать домой. Прошу отпуск по личным, по семейным обстоятельствам. На три дня. На неделю! Как получится...
– Конечно, конечно, поезжай. Делай, что нужно и не волнуйся ни о чем. Так ты в Сальви?
– Да. Нет! Он в деревне, у бабки, по материнской линии. Ну, это все сложно объяснять. Отец как раз присматривал там за ней, а вот, самого прихватило. Поезд в десять. В девять, не помню точно.
– Ну, хорошо, хорошо... Тебе ничего не нужно? Деньги есть?
– Да, да, все есть, спасибо. Ты только вот что... Не говори никому, где я, ладно? А если будут звонить, скажи: только был, да куда-то вышел. Хорошо?
– Хорошо... – пообещала Мэд неуверенно, и тут же засомневалась. – А почему, собственно, не говорить? Ничего ведь предосудительного, дело житейское... Или ты скрываешься от кого-то? Прячешься? Что ты мне не договариваешь?
– Нет, нет! – бросился успокаивать ее Люкс. – Все так, как я сказал. Просто не хочу, чтобы начали... Разговоры все эти, раньше времени. Не хочу.
– Ну, ладно, ладно...
– Я позвоню потом…
Так, один вопрос, похоже, улажен. Мэд человек надежный. Умница! Сделает все, как попросишь, даже лучше. Осталось малое – добраться до Сальви-Круса. Уж в столице-то кто его искать будет? Вряд ли. Да и фиг найдут там, по крайней мере, быстро. Пусть попробуют! А он за это время придумает, сообразит, что делать дальше.
Вернувшись в комнату, где, задрав нос в потолок, продолжал храпеть Джон, он быстро побросал в сумку все, без чего, казалось, было не обойтись. Несессер, бритва, одеколон, полотенце, смена белья, пара носовых платков. Еще что-то? Привычки, привычки... В их рабстве вся прелесть жизни, но от этого оно рабством быть не перестает. Поэтому, в случае чего, если ситуация приставит штык к горлу, – бросит это сладкое рабство к чертовой матери! Обойдется, по крайней мере, какое-то время. А пока... Подумав, он бросил в сумку толстую, наполовину исписанную его мелким косым почерком, тетрадь. Вот ее-то он точно бросать был не намерен. Время от времени он делал в этой тетради кое-какие записи, он ее заводил специально для этого. Он и купил ее именно с этой целью, а не взял то, что случайно подвернулось под руку. Во что его записи в конечном итоге могли вылиться, он даже не предполагал, но, думал, что разобраться кое в чем они ему должны были помочь. Поэтому, в сумку, в сумку! Где ручка? Туда же! И бутылочка чернил, черных, особого сорта. И все же, ничего не забыл? Собираться наощупь, в полутьме такое дело, что-нибудь непременно упустишь.
Не вытерпев, он все-таки включил свет. Людовик XVI, как Джон называл свое изделие – люстру из реек, ватмана, бечевок и черт его знает чего еще, – вспыхнул под потолком. Сам-то Люкс предусмотрительно прикрылся ладонью, но вот в полуоткрытые по обыкновению глаза Джона вспыхнувшая стопятидесятисвечевая лампа свои лучи вонзила просто безжалостно.
– А, чтоб тебя! – заслоняясь рукой от сияния, немедленно отреагировал Джон – Офигел ты, что ли? Я же сплю еще! Выруби немедленно!
– Ладно, не свисти! – обронил Люкс свою любимую фразу, и быстро осмотрелся.
От удивления, поскольку совсем не ожидал услышать такое с утра, тем более от Люкса, Джон широко распахнул свои подслеповатые глаза, но ничего не увидел, и тогда, откинув руку в сторону, словно механический манипулятор, стал шарить ей по тумбочке в поисках очков.
– Что, что такое? – бормотал он. – Эй, ты куда?!
Люкс о своих планах распространяться не стал. Убедившись, что все, ему необходимое уже находится в сумке, что ничего важного не забыто, он с легкостью принявшего решение человека перевернул страницу.
– Адью! – только и сказал.
Махнул еще рукой на прощание, тем же единым движением погасив и Людовика.