товарища Стингера!»
И еще:
«Твердая позиция,
умеренная демократия,
железный порядок.
Мы
говорим товарищу Стингеру
ДА!»
Вот-вот, только это и осталось. И можно спокойно ложиться в гроб. Нет, всем он, конечно, умереть не даст. Не позволит. Кем тогда править? Ну, а мне...
Он поджал губы. Умирать, несмотря ни на что, не хотелось, вот уж точно. Но и чтобы всерьез думать о жизни, будущей жизни, ему надо было как-то умудриться протянуть еще хотя бы полгода. Незаметно, не высовываясь. Тихо, словно мышь в подполе. Как и было предписано. Да, придется жаться по углам, стелиться по поверхности, а что делать? В этом переменчивом мире все так: то за тобой гонятся, то ты догоняешь. То тебя боятся и ты великан, то ты боишься, мельчаешь и забиваешься в щель. Закон жизни: или ты, или тебя. Жить хочешь – терпи. И, главное, пошевеливайся.
Наконец, зеленый и, кажется, никого страшного поблизости. Он оттолкнулся от стены и переметнулся через улицу, точно через линию фронта. Удачно. Не засекли, не накрыли. Дальше двадцать метров по тротуару, направо в переулок, и... И здесь он чуть не влип. Едва увернулся от чьих-то громадных ступней в стоптанных тяжелых ботинках и проскользнул через приоткрытую дверь в контору. Оказавшись в холле, перевел дух.
Швейцар тетя Феня посмотрела на часы и укоризненно покачала головой. Он в ответ только развел руками и пожал плечами, обычный его жест. А что он мог сказать? Усмирил дыхание, обуздал сердцебиение и лишь затем поднялся к себе в отдел.
Он старался идти как можно тише, чтобы не скрипнула половица, не стукнула дверь, однако незамеченным юркнуть на свое место ему не удалось. Он был перехвачен, можно сказать, в полете. Начальник отдела – все запросто звали ее Мэд – оросила его поверх очков синими брызгами и строго встряхнула кудряшками. Пришлось остановиться на полпути до цели.
Не слишком приятно, прямо сказать, было ощущать себя сосредоточием перекрестных взглядов всего отдела. Казалось, что вогнали булавку в темя, насквозь, и пригвоздили к полу. Он даже ощутил скользкий металлический холодок в том месте, где секундой раньше не ощущал даже позвоночника, хотя он там, несомненно, должен был быть. Теперь вот холод, который есть уже не симптом, а предвестие. По правде говоря, он вообще не любил, когда на него смотрели, а тут такое внимание... Даже не в витрине – хуже. У позорного столба. Закидают, побьют каменьями, или всего лишь сломают шпагу над головой?
– Ты опять опоздал, Люкс, – голос у Мэд низкий, мягкий, даже бархатный, без малейшего намека на злость. Усталость, упрек, тревога? Для себя, для личного своего потребления, Люкс определял голос Мэд как темный панбархат. Он мог быть пурпурным, синим или коричневым, но обязательно – темным. Объяснения этой ассоциации у него не было. А ассоциация вот была. Он любил такие сравнения, кажущиеся оксюмороны: вроде несопоставимые понятия, разнородные качества, а метафоры рождаются мгновенные и точные.
– Очередь... В столовке, – потупив глаза, промямлил он в оправдание. Так, полминуты выдержки в позе покорности, и можно тихо отползать в сторону. Мэд отходчива и, как ни странно, ему симпатизирует. Порой даже кажется, что благоволит. Знать бы еще точно, почему так и что ей от него нужно? Вот что? Ему, кстати, Мэд вполне нравилась. Как женщина. Как феномен женщины. Мягкая и теплая, такая притягательно домашняя, что хочется обнять, прижаться и спрятать лицо в этом мягком и теплом. Вот, тоже, его внутренняя ассоциация, которую другому не выскажешь, не объяснишь, а ему понятно и объясняет все. Мэд, правда, уже за тридцать, но выглядит она так, как дай Бог выглядеть каждой, которой столько же за двадцать. Плюс блондинка, к тому же – натуральная, таких теперь не делают, днем с огнем не сыщешь, даже в этой, как ее, в Швеции. Ну, чисто Мальвина, только из панталончиков выросла.
Особых талантов за Мэд вроде не значилось, и ни для кого в Конторе не было секретом, как она из секретаря директора поднялась до начальника отдела. Секретом не было, но и правдой, скорей всего, тоже. Общее место, зуб за который никто дать не рискнет, но поваляться, как собака в тухлятине – всегда, пожалуйста. Впрочем, таланты у нее наверняка имелись, по крайней мере, один, именно, быть женщиной желанной, но это ведь и чудо и тяжкий крест одновременно, и за него Люкс Мэд не осуждал, нет. Как можно? Во-первых, личная жизнь потому и называется личной, что каждый себе ее сочиняет самостоятельно и сам же несет за нее ответственность, а, во-вторых, кто из нас в молодости не ошибался? Ну-ка, высуньтесь, кто? Вот именно, вот именно. За все на свете придется расплачиваться, каждому, не сразу, так после, не единовременно, так по частям, но все равно по полному счету. Что-что, а уж это Люкс знал совершенно точно. Поэтому, о себе надо думать, а не выискивать и считать чужие промахи и ошибки. Кроме того, за ней, за Мэд, отдел – и он, Люкс, вместе со всеми – как за каменной стеной, за что ей отдельная благодарность и огульное прощение всех грехов, какие есть и какие еще будут.