Отгородившись от Джона закрытой дверью, подумал на него беззлобно: «Вот, зараза, накудачил-таки...» Он, в общем, не особенно верил в приметы, однако же, не любил, когда на дорогу у него спрашивали – куда? Впрочем, сегодня какого-то особенного трепета или предчувствия он не ощутил, ведь все и так было достаточно сложно и тревожно. Но, может быть, и напрасно, может, как раз и стоило каким-либо образом дополнительно отмобилизоваться. В чем вскоре уже и убедился.
5.
Не успел он выйти на крыльцо, как неожиданный порыв ветра подхватил его вместе с его сумкой, закружил и понес неведомо куда. Люкс пытался поначалу ухватиться за что-то подходящее рукой, или даже зацепиться ногой, но тщетно, ничего не получалось. Помучавшись так в бесплодных попытках уякориться, он, в конце концов, бросил попытки сопротивляться, чтобы не тратить понапрасну силы. Без противодействия с его стороны ветер совсем распоясался и, поднимая все выше и выше, нес в даль неведомую. В другое время и при других обстоятельствах он наверняка не преминул бы полюбоваться с высоты своего птичьего полета на восход солнца, но теперь ему, честно говоря, было совсем не до красот и видов. Его сильно мотало, болтало и крутило, поворачивало и так, и эдак, и постоянно опрокидывало вниз головой, а в таком положении, сами понимаете, ничто не способно вызывать восхищение, только тошноту. Его и стошнило, раза два или три, прямо на проносящийся под ним город. Он чувствовал себя обрывком вчерашнего сна, которого вот-вот уже скоро не будет, ни в форме воспоминания, ни в каком другом виде. Особенно обидно ему было то, что прохожие там, внизу не обращали на летящего него в небе ровным счетом никакого внимания, словно не человека проносило у них над головами, а тварь незначительную, букашку или мусорное непотребство. А что бы он, собственно, хотел? Сограждане его давно уже стали привычные к подобным происшествиям, кричи не кричи, никто и ухом не поведет. Впрочем, кричать он и не пытался, набегавшим упругим потоком воздуха забило легкие так, что не то, что кричать, даже дышать было невозможно. Он все сильней задыхался, он был в полуобморочном состоянии. Да и что толку кричать? Никто все равно не поможет.
Через некоторое время, однако, полет стабилизировался, его перестало переворачивать и ставить на голову. Он даже опасливо осмотрел себя сзади, не вырос ли у него в качестве стабилизатора – как у истинного пернатого – хвост? Хвоста не было, и, тем не менее, он летел теперь головой вперед, по навесной траектории, словно маленькая крылатая ракета. И, что самое удивительное, летел в нужном направлении, прямехонько к вокзалу. Неведомая сила покружила, покружила, видно, позабавилась и, словно в уплату за доставленное ей удовольствие, сделала все так, как ему нужно. Так, что он еще и по времени выигрывает. Душа запела – ла-ла! Он попробовал физически, внешне ей подпеть на радостях, но едва приоткрыл рот, как встречный поток с таким энтузиазмом наполнил легкие, что он на секунду ощутил их естественную и далеко не беспредельную эластичность. Бросил он эту затею, распевать в полете, прекратил тут же.
Неподалеку от вокзала, на перекрестке двух шумных улиц стоял на гранитном постаменте позеленевший бронзовый всадник – герой прежних времен, взором пронзительным и порывом телесным устремленный в видимую только ему прекрасную страну где-то за горизонтом. Добрый сильный конь под наездником подсел, готовый к прыжку – туда, куда направит его властная рука. Конь закусил удила, пышная грива, роскошный хвост вьются по ветру...
К крупу коня, прямо у основания хвоста, Люкса и прилепило. Как муху – шлеп! Конь подсел от неожиданности еще больше, скосил на налетчика свой яростный глаз. И сколько бешеной силы таилось в нем, застывшем на века скакуне! Сколько страсти, гордости, жизни! Конь захрипел, Люкс сказал «простите!» – и по подергивающейся ноге животного быстро скатился на постамент, и дальше, на землю. «Простите», – сказал еще раз и побежал прочь, и потом, удаляясь, раз за разом все оглядывался на всадника, к которому с этого момента испытывал личную благодарность за то, что укротил навсегда он неистовое животное своей могучей железной рукой.
Вокзал, как и всегда, был накрыт вуалью сиюминутной спешки и временной зыбкости. Встречи, прощания, даже ожидания – все было временно, все мгновенно, все уже в прошлом. Даже если что-то еще тянется, длится, все равно подразумевается, что недолго, что закончится и отлетит, а значит как бы ненастоящее. А? Что? Где? Да что там! Не было ничего, забудь! Люкса немедленно вовлекло в эту бестолковую круговерть, в общую сутолоку и суету. Чьи-то спины, чьи-то бока подпирали его со всех сторон, груди подталкивали, и он, влекомый людским вихрем, закружился в этом странном танце в сопровождении музыки толпы, и так облетел дважды центральный зал, что под куполом, пока не сумел увильнуть в как раз освободившийся угол, и там остановиться. Остановившись, уняв инерционное кружение сознания, осмотрелся.